– Чьи машины? Чья колонна? Кто ее маскировать будет? Пушкин?
Из глубины леса растекался черный дым, на чьей-то подожженной машине сыпанули лопнувшие патроны.
На дым непременно налетят. Надо бы раненых увозить поскорее.
– Я тя прикончу, если что, – сказал ефрейтор, отлипая от санитарки, вцепившейся в него, и начал растирать грудь майора под комбинезоном.
Почувствовав его руку, майор снова ожил, заголосил. И все раненые зашевелились и закричали.
– Господи! – внятно сказала санитарка, не двигаясь с места. – Помоги мне найти медсанбат. Помоги!
Продвигаясь от раненого к раненому, вливая по глотку мутной воды в грязные, перекошенные рты, уговаривая захлебывающихся, страданием ослепленных людей, которые вцеплялись в меня, не отпускали, я наполнялся черным гневом, будто сырая, худо тянущая труба сажей. Фельдшер и шофер ушли искать медсанбат – ничего лучшего не придумали, как бросить раненых на девушку.
– Чё сидишь? Чё сидишь?
– Счас, счас! – подхватилась санитарка. – Счас, миленькие!
– Бога она вспомнила! – рычал я. – Отвернулся он от этого места. Ад тут!..
Я отбросил брезент от заднего борта и увидел спиной ко мне лежащую узкоплечую фигуру в грязном, просторном комбинезоне, подтянувшую почти к подбородку колени и, словно от мороза, упрятавшую руки под грудью. И что-то в темных ли волнистых волосах, в завихренной ли, «характерной» макушке, в нежной ли полоске кожи, белеющей между скомканным воротником и загорело-грязной шеей, пригвоздило меня к месту.
Там было еще несколько человек, лежащих друг на друге. Мертвых встряхивало на кореньях, скатало в кучу, но скомканный танкист с «характерной» макушкой лежал отдельно, в уголке кузова. «Да он живой! Чего же ты стоишь, остолоп?!» – И чувствуя – не живой, нет, зная уже, кто это, но заставляя себя не верить глазам своим, я перевернул танкиста и отшатнулся: горло его забурлило мокротой, под ладонями что-то заурчало, на меня, оскалив рот со сношенными почти до скобок коронками, обнажив серые, цингой порченные пеньки зубов, в полуприщур смотрел сквозь густоту ресниц и медленно выпрямлялся, будто потягиваясь в ленивом сне, дядя Вася.
Я плеснул из котелка в стиснутые зубы дяди Васи водицы, она тут же вылилась в углы затвердевшего рта, утекла под комбинезон. Я провел ладонью по дяди Васиному лбу, прикрыл его глаза, подержал на них пальцы и, когда отнял руку, полоска темных ресниц осталась сомкнутой: быть может, дядя Вася еще видел меня и теперь успокоился, подумалось мне.
Не зная, что бы еще сделать, я приподнял со лба волнистые, от пыли сделавшиеся черствыми волосы дяди Васи, и на правом виске, у самой почти залысины увидел три белеющие царапины – следы зубов неистового коня Серка, отметину деревенского детства, которое дядя мой не помнил, если и помнил, то не любил о нем говорить.
Сколько я простоял над мертвым дядей Васей, вклеившись коленями в кровавую жижу, не знаю, как вдруг услышал, что меня трясут за плечо.
– Браток! Браток! Ты чё?..
– Это мой дядя, – с трудом разомкнул я рот.
– А-а, – протянул ефрейтор и спохватился: – Родной? – уточнил зачем-то. Я кивнул.
– Вот! – вновь разъярился ефрейтор. – Хорошие люди гибнут. А эта… Врач где? Медикаменты? Вода? Спирт? Где медсанбат, спрашиваю? Мы не нашли медсанбат… – напустился он на санитарку. – Ты зачем на передовую ехала?
– Я не знаю. Я не знаю, – повторяла санитарка пусто, отрешенно. – Пусть меня расстреляют…
– Расстреляют, расстреляют… – прогудел ефрейтор.
– Бейте меня, бейте!..
– Помогай. Чего сидишь? – рявкнул он.
Девушка ринулась на голос, упала, запнувшись за раненого, вышибла у ефрейтора пустой уже котелок.
– Не гомони! Уймись. Ищи медсанбат.
Когда девчонка охотно спрыгнула со «студебеккера» и помчалась по лесу, ефрейтор вернул ее тяжким матом:
– Сумку-то! Сумку оставь, дура…
Мы помолчали маленько. Замолк и майор, не шевелился больше, умер, видно.
– Отдай мне его! Я хоть по-человечески похороню, – показал я на дядю Васю.
Ефрейтор озадаченно нахмурил лоб, почесал затылок.
– Не положено.
– А кто тут устанавливал, чего положено? Обращаться так вот с ранеными положено? Бросать на произвол… Документы и награды в сумке посмотри.
Ефрейтор поспешно и угодливо закивал головой, расстегнул сумку.
– Здесь.
– Похоронную напишите в Игарку.
– Да знаем мы его, знаем, – уважительно протянул ефрейтор. – Я хоть недавно в танковой бригаде, и то слышал: «Сорока, Сорока…» На хорошем счету был. Его после Киева хотят… хотели, – поправился ефрейтор, – на офицера послать учиться…
Значит, дядя Вася мечтал о военном чине – погон-то со звездочкой с умыслом рисовал! Ну, тогда девки снопами бы валились.
