– Ниче-о, ниче-о-о-о, – Миша сунул ком полотенца в чашку с водой, стоявшую на полу, и шлепнул его обратно на лоб. – П-о-оль-ка!.. – контуженно пропел он. – По-о-олька баканы потушит… в деревню после опохмелиться… рас… рас… старается… О-ох, матушки мои! О-ой, голубоньки мои! Кто это вино придумал?
– Люди. Кто ж еще?
– Оне, оне… Кы-ы-ышь, коршунье! – шмягнул он комом полотенца в куриц. Несушки беспечно разгуливали по избе, не считая за человека поверженного похмельем братана, раскрепощенно оправлялись где попало, нагло при этом кокотали, наращивая яйца. – Кы-ышь, – схватился Миша с кровати, забегал по избушке, замахал кулаками, На заду Мишиных кальсонишек цветочная заплата, давно не стриженные волосенки сосульками висели, уши сделались лопушистей и бледнее. Курицы базарно кудахтали, летая по избушке. Раздался звон, посыпались стекла лампового пузыря на стол, рухнула кринка с полки, заклубился крахмал или мука, луковая связка развязалась на печи, луковицы рассыпались по избушке, с окна упал цветок, обнажив клубком свитые коренья. Одна совсем уж шальная курица выхлестнула заслонку, в печь попала и закричала там человеческим голосом – в печи еще было горячо. Миша ринулся выручать курицу, но она сама из печи соколом вылетела, братана на пол опрокинула и приземлилась на угловик, где должна быть икона. Вместо иконы там стоял репродуктор и вазочка с древними своедельными цветочками, квитанции хранились, справки и всякие казенные бумаги. Репродуктор повис на проволоке, заговорил с испугу. Бумажки, сохлые вербы, три желтые рублевки и всякое добро разметала по избе курица, все продолжая орать панически. Другие хохлатки не отставали от нее, летали, разметая все, что можно разметать, базланили дружно, неуемно.
– Ну не курвы, а?! – чуть не плача, произнес Миша и, одним усилием преодолев удрученность, глянул на стену – ружья нет. Тогда он выхватил из подпечья кочергу, ринулся в схватку и одну курицу зацепил. – А-а, потаскушка! – издал вопль ликования братан. – Ты чё думала?! На меня уж какать можно, думала!.. – Голос Миши сошел на нет, укорным и несколько повинным сделался – курицу он не хотел убивать, он попугать ее хотел и вот такое дело получилось. Оплыл братан, кисет взялся искать, дрожащими руками цигарку крутил, но от первой же затяжки его замутило, он заплевал недокурок, прижал ладонь к груди и заполз обратно на кровать. – Поймали два тайменя, один с хрен, другой помене… – сглатывая воздух, толчками, будто рыба на берегу, молвил он. – Сдохнуть бы, токо разом.
Я хотел ему возразить – нечего, мол, попусту смерть намаливать, не предмет она для суесловия и шуточек, не видел ее близко, вот и брякаешь языком, но в это время появилась Полина.
– Вот дак нахозяевал хозяин! – обнаружив, какой разгром в избушке получается, всплеснула она руками. – Вот дак навел он порядок! – и мимоходом постукала Мишу кулаком по лбу: – Взяло кота поперек живота!
– А чё оне тут летают! – буркнул Миша. – Я их всех перестреляю! Похмелиться приплавила? – вздымая себя с кровати, будто со смертного одра, Мишка спускал ноги, стеная и ругаясь при этом, как пехотный генерал на позициях.
– Охотник какой! Куриц по избам стрелять. Иди в лес да и понужай рябчиков, копалух ли… Эко, эко!.. Курчонку на божницу загнал. Одну вроде и насовсем зашиб – глаза закатила! Щипать придется. Ну, бес! Ну, бес! Хуже дитя! Нельзя одного оставлять, чего-нибудь да нагрезит, – выкладывая чего-то из мочальной сумки, жучила мужа Полина.
– Опохмелиться, спрашиваю, привезла?
– Я тя опохмелю! Я тя опохмелю! – выставив на стол бутылку, заткнутую бумажной пробкой, погрозила Полина кулаком Мише, а мне сказала: – Тебя баушка Катерина уже потеряла. – И снова к Мише: – Болит башка-то, болит? Так тебе и надо! Моей башке вот и болеть нековды – нет радости вечной, как печали бесконечной. Я тоже опохмелюся. А тебе вот! – показала она Мише кукиш. – Этот квас не про вас!
Братан отвернулся, обиженно засопел, сучок из стены выковыривать принялся. Я спустился в речку, и, когда, немного освеженный, вернулся в избу, все в ней было угоено, подметено. Миша сидел за столом, все еще в кальсонах и босой, но уже с ополоснутым лицом, причесанный. Полина налила щей со старой, перекисшей капустой, наполнила две граненые стопки, подумала, поглядела на мужа, потрясла головой сокрушенно, налила и третью:
– На уж, враг! Ради гостя! Будем живы, мужики! – Полина подмигнула нам, сделала вдох и выпила рюмку до дна. Мы последовали ее примеру. Я поверх самогонки хлебнул капустного рассола, потом за щи принялся. Выпив рюмашку, братан ткнул в соль вехоткой свернутые стебли черемши, пожевал, еще одну выпил и затряс головой так, будто водворял на место раскатившиеся детали.
– Не пей больше, – предостерегала его Полина. – Человека плавить. Баушка Катерина костерит нас.
– Ей чё, нашей баушке? Ей покостерить внуков дорогих – праздник! – оживленно сказал Миша, после чего набрал воздуху в грудь, глаза на меня вытарищил и пронзительно закричал: «Ах, пое-еди-им, кра-а-асо-о-от-ка, ката-а-а-а-аться-а-а! Да-авно й-я тибя-а-а-а ажи-да-а-а-ал…»
