— Так вот, даже после изобретения пищевого и одёжного принтеров ценники на них не особо упали, — говорит Колян.
— И ты, на основе этого, подумал, что город вымирает? — логика его какая-то хромая.
— Не только: сколько новых людей ты видел в городе? — он поворачивается ко мне.
А вот тут он прав: знакомых всё меньше, а новеньких — никого… В Трущобах, что тоже заставляет задуматься, численность населения практически одинаковая. В отличии от остальных районов…
— Хм, а ведь, получается, ты прав, — чешу подбородок, выслушивая его ответ.
— Дальше: на детей налог, — продолжает он. — Или в детдом. А где гарантия, что они доживут там до своего совершеннолетия?
И ведь правда — сколько их там? А сколько было? Сколько выпустится?
— И какой вывод? — спрашиваю его.
— Они что — детей убивают? — глаза у тёщи стали очень большими, и рукой она прикрыла рот.
— Не знаю, — ответил Колян.
— Это всё… — тёща часто говорила про наше правительство.
— Нет, мам, — перебиваю её, — этот товарищ по сравнению с ними — никто. Вернее чуть больше, чем мы. Но всё равно никто. Выражаясь шахматными терминами — он не пешка. Но и не король. Турка, максимум конь.
— Ага, конь, — то ли скептически, то ли поддержала Лена.
— Да? И кто же по твоему? — тёща продолжает гнуть свою линию.
— Банкиры, — отвечаю ей.
Тут уже и Колян оборачивается. В его глазах было удивление.
— Интересная мысль. И как банкиры, по твоему мнению, в этом виновны? — спрашивает он.
— Ну вот суди сам, — я снимаю правую руку с руля, дабы ею жестикулировать можно было. — Всё, абсолютно всё, стало возможно оценить деньгами.
— Да ну? — недоверчиво смотрит он.
— Давай по честному, — поднимаю правую руку ладонью вверх. В сочетании с пальцами выглядит как гнездо. — С чего всё начиналось? У меня появился джип, а у тебя внезапно раскрылся дар. В итоге мы наконец-то пришли к взаимовыгодному сотрудничеству. Не более. Сейчас — да, ты попал. Поэтому ты прекрасно понимаешь, что если не прикроешь мне спину — мне хана. Но и тебя в покое не оставят. Я не прикрою твою спину — будут те же Фаберже, но уже в профиль.
Колян молчит. Потому как вспомнил, какие у нас были разногласия. И о чём. Мне было не важно с кем работать. Тогда как он… Побывал со многими людьми. И, если где-то его «талант» не ценили, то «у тебя есть машина, и ты не боишься далеко уезжать».
— Ладно, оставим это, — делаю рукой сброс и возвращаю её на руль. — Так вот: по большому счёту деньги это инструмент. Для бартера. По идее. По факту стало так, что их возвели чуть ли не в ранг божественного дара. Есть — красавчик, нет — иди отсюда, ничтожество. Много денег — много возможностей. И так далее.
— И что? — решила поддержать разговор тёща.
— А то, что они их просто делают. Штампуют. То есть они управляют тем, что мы возвели в ранг божества, — отвечает моя мама.
— А зачем? — спрашивает тёща.
— Чтобы ломать людей, — глаза всех уставились на меня.
— Зачем? — Лена прерывает затянувшееся молчание.
— Для своего удовольствия, — пожимаю плечами.
— Какое-то извращённое удовольствие, — заметила тёща.
— А чему удивляться? — спокойно говорю. — У людей же как? Сначала необходимое, потом нужное, затем роскошное. А когда всё есть — безумное. И возмущаться, что хотели не этого.
— И пусть бы в своём кодляке бы творили безумие! — тёща весьма эмоционально реагирует на это.
— А так не интересно: когда ты стал как бы властелином мира, обычные радости тебе приедаются. Хочется что-то ещё. Поэтому и пошло-поехало: засилие разврата, войны. Потому что это по сути верх тщеславия: наслаждаться муками тех, кого ты сделал зависимым от себя. Или же сначала сделать зависимым от тебя, а потом смотреть, как он ломается и какие муки испытывает, — развиваю эту мысль.
— Фу! — Колян не выдержал. — Мы ведь не об этом вели речь.
— Ну почему же? — не отрывая правую руку от руля сделал жест открытой ладонью. — Ты сказал, что в городе всё ужасно, потому что он вымирает. Моя дорогая мама номер два, или по-русски — тёща, задала вопрос, а кто же в этом виноват. Я и ответил. И объяснил почему.
— Ну так-то да. И всё же? — с некоторой долей надежды спросил Колян.
— Ну, если вернуться в начало разговора, то да. Видите вот всю эту «густую растительность», как «трава зеленела» до прихода зимы? Нет? А знаете почему? — делаю театральную паузу. — А потому что почва и вода отравлены.
— Чем? И кто травил? — спросил Колян.
— Отравлена веществами, которые входят в состав атомной бомбы. Плутоний, уран. Они высокотоксичны. Конечно, не настолько, что прям возьмёшь без перчаток кусочек и ты труп. Примерно как ртуть, — говорю ему. — Или свинец. Одним словом — пока земля и вода самоочистятся, пройдёт ещё не один год. А может, и не один десяток лет. И неизвестно — останется ли семенной фонд. Хоть какой-нибудь.
В машине повисло тяжёлое молчание. Было слышно, как урчит дизель, шелестят шины, гудит активная противорадиационная защита и Мишкино посапывание.
— Кстати, вспомнил! — я не удержался и поднял вверх указательный палец правой руки. — В Трущобах пытались что-нибудь вырастить.