Плотный толстяк с окладистой смоляной бородой и массивным носом встал и поднял кубок. Поверх белоснежного хитона на нем надета вторая накидка, пестрая до того, что у меня зарябило в глазах. Нечто подобное я видел когда-то бесконечно давно в аэропорту Шарль де Голль. Там как раз шла регистрация рейса в Мали. Здесь тоже безумно яркие расцветки считаются не верным признаком плебея, а красотой неимоверной. Той утонченной роскоши одеяний, что были когда-то в Минойском Крите, не осталось и в помине. Нравы стали грубее, а вкусы проще. Вот и у этого гостя на руках десяток браслетов, а на шее — золотая цепь, способная удержать разъяренного алабая. Здесь не принято скромничать, напротив, достаток выставляют напоказ, надевая его на себя. Восток же…
— … Счастья прекрасной невесте и отважному жениху! — закончил свой тост гость и преподнес в подарок шкатулку из эбенового дерева, наполненную серебряными кольцами. Однако! Впрочем, это от всего купеческого сословия подарок, не от него лично.
После этого я потерял интерес к происходящему, лишь отвечал на тосты, принимал подарки и дарил подарки в ответ, считая минуты, когда же этот день подойдет к концу.
— Вы с женой можете уйти, — наклонился ко мне отец, когда легкое хмельное оживление в зале превратилось в пьяный разгул. Царь Приам, который был трезв как стекло, не терял времени зря. Он слушал то одного гостя, то другого, то третьего, благосклонно покачивая высоченной тиарой. И на меня, и на собственную дочь ему было ровным счетом наплевать. Он решал серьезные вопросы, пока люди размякли, влив в себя по кувшину вина.
Я встал, а следом за мной встала Креуса, которая в сопровождении рабынь пошла по длинному коридору, каменные стены которого были оштукатурены известью. Тут нет росписей, да и зачем? Здесь не бывает чужих, а потому и впечатление производить не на кого. Старуха-рабыня с поклоном открывает перед нами дверь, и я зашел в покои, где проведу свою первую брачную ночь.
Рабыни зажгли лампы, которые осветили комнату, убранную гирляндами цветов. Ложе, стоявшее у стены, они накрыли расшитым покрывалом, а на столик рядом водрузили кувшин с вином и два серебряных кубка. Следом внесли несколько подносов, уставленных едой, и лишь после этого все вышли с поклонами, плотно затворив за собой резные двери.
— Ты уже снимешь свое покрывало? — спросил я ее, но Креуса лишь покачала головой.
Забыл! Это же моя обязанность. Я поднял ткань и впился взглядом в женщину, с которой мне суждено провести жизнь. Не красавица, но довольно мила. А еще она очень молода и очень испугана. Ей лет пятнадцать на вид. Пухлые щечки, вздернутый носик, карие глаза, опушенные густыми ресницами, и гладкая светлая кожа. Моя жена нечасто бывает на солнце, а когда и бывает, то прячется под вуалью. Ей, конечно, до той девчонки на корабле как до неба, но она вполне ничего себе.
— Иди ко мне! — протянул я руки. — Я тебя не обижу ни словом, ни делом.
— Правда?
Креуса посмотрела на меня доверчивым взглядом ореховых глаз и прижалась неумело. — Ты же воин, а воины они… такие… Я часто слышу, как плачет тайком жена Гектора после того, как он берет ее. Он такой грубый! Я стану тебе хорошей женой, Эней, — спешно добавила она, а ее губы слегка подрагивали. — Только не обижай меня, прошу!
— Не буду я тебя обижать, — пообещал я. — Но только если ты не сварлива и не сплетница. Терпеть не могу таких баб. Давай-ка ты сначала поешь.
— Я со вчерашнего вечера ничего не ела и не пила, — честно призналась девчонка и благодарно посмотрела на меня. — Матушка сказала, что я должна сидеть неподвижно, пока не закончится пир. И что мне нельзя будет встать и уйти, даже если сильно захочется по-маленькому.
— Налетай! — махнул я рукой, и моя жена со сладострастным стоном вцепилась мелкими белыми зубками в фазанью ногу. Я налил ей вина, и она торопливо отхлебнула чуть ли не полкубка сразу. Креуса жадно ела, а я сидел рядом, и сам себе не мог поверить. Меня занесло в другое время, а теперь у меня есть семья: отец и жена. И жену свою я не знаю совсем. Даже не разобрался еще, достаточно ли у нее широкие бедра, чтобы родить мне здоровых детей. Может, нужно поговорить с ней, понять, что у нее на душе.
— А скажи… — повернулся я к Креусе, но тут же замолчал.
Моя жена упала набок и заснула с фазаньей ножкой, зажатой в руке. Она так намучилась с этой свадьбой. Бедный ребенок.
