Последний ребенок полностью

Тейлор включила рацию, вызвала диспетчера, сообщила, где находится, и запросила поддержку. Потом вынула оружие, громко назвала себя и прошла дальше. В воздухе пахло пролитым спиртным, на кофейном столике стояли открытые бутылки — одна пустая, другая пустая наполовину.

Плач доносился откуда-то из глубины дома. Возможно, из кухни. Или из спальни. За открытым арочным входом находилась гостиная. Заглянув туда, Тейлор увидела лежащее на софе зеркало с несколькими аккуратно выложенными дорожками кокаина.

Из разорванных внутренностей пианино торчали стальные струны.

— Полиция, — снова подала голос Тейлор. — Я вооружена.

Женщину она нашла в коридорчике за гостиной. Молодая, лет восемнадцати-девятнадцати, безупречная кожа, обесцвеченные волосы с темными корнями. Зубы кривые, но белые, руки загрубелые, покрасневшие. Она сидела на полу и плакала, и Тейлор заметила, что глаза у нее голубые.

— Он ничего не сделал. Я в порядке. — Акцент у нее был восточный. Тейлор сама выросла в бедной семье и знала немало таких девушек, привлекательных и необразованных, отчаянно старающихся найти место получше.

— Можешь подняться? — Тейлор протянула руку. Девушка была в форме служанки с разорванным правым плечом и распахнутой, с оторванными пуговицами блузке. Одна щека у нее горела, на предплечье красовались оставленные пальцами отметины. — Ты одна?

Девушка не ответила.

— Это Кен Холлоуэй с тобой сделал?

Она кивнула.

— Назвал меня Кэтрин. Но это не мое имя.

— А тебя как зовут?

— Джейни.

— Вот и ладно, Джейни. Все будет хорошо, но только ты расскажи, что здесь произошло. — Тейлор взглянула на разорванную форму и негромко спросила: — Он тебя изнасиловал?

— Нет.

Что-то было в том, как она произнесла это. Нерешительность. Лукавство.

— У тебя отношения с мистером Холлоуэем?

— Вы имеете в виду…

Тейлор промолчала, и Джейни кивнула.

— Иногда. Знаете, он бывает милым. И потом… он реально богат.

— У тебя был с ним секс?

Девушка снова кивнула и заплакала.

— И он тебя ударил?

— Потом.

— Продолжай.

— Иногда он дает мне красивые вещи и говорит приятные слова. — Джейни шмыгнула носом. — Понимаете, о чем я? Как джентльмен. — Она покачала головой, вытерла глаза. — Наверное, не надо было говорить, что он называет меня чужим именем. Сказал, что не верит мне, но, думаю, ему просто не понравилось, что я поймала его на этом. Не хотел, чтобы я знала.

— Он называл тебя Кэтрин. Просто Кэтрин?

— Да, просто Кэтрин. Вы видели пианино?

— Да.

— Вот так он разозлился. От одного только имени завелся. Пригрозил, что если я только скажу кому-нибудь, то буду следующей. — Она поджала губу, и блондинистые волосы упали на глаза. — А однажды подарил мне «Айпод».

— Джейни…

— Он очень плохой человек.

Ливай горел. Горели мамины волосы, и пламя хватало его за лицо горячими когтями. Было больно, он кричал, и потом они проломили сетчатую дверь и свалились с крыльца, а дом у них за спиной рухнул, и все потемнело, а что не потемнело, то горело. Ливай думал, что, может быть, горит в аду. Он знал, что сделал что-то плохое, но это было потом. Ведь потом? Не сейчас, когда мама горела у него на руках… Он запутался и испугался.

Жарко, как в аду.

Но сейчас горел дом, и Ливай знал, где он. В том единственном месте, где и всегда. Там он провел всю жизнь и никогда оттуда не выбирался. Мама говорила, что мир — это боль, неподходящее место для таких, как он. Поэтому Ливай остался. Поэтому был там, где был. Дома. И теперь горел во дворе… умирал.

Он открыл глаза — посмотреть, есть ли вороны.

Солнце в сарае.

— Вроде очнулся. — Глаза Фримантла дрогнули и открылись. Джонни склонился над ним и увидел растерянность, смятение и страх. — Всё в порядке. Мне только надо погрузить вас в машину. Можете подняться?

Ливай моргнул. В трещинах его изуродованного лица лежала засохшая грязь. Он посмотрел вверх, на балки, потом в открытую дверь.

— Так, — сказал Джонни и, взяв великана за здоровую руку, попытался поднять.