Джонни очнулся в странной, незнакомой комнате. Один. За дверью прозвучали шаги, приглушенный голос. Какого-то доктора вызвали по интеркому, и память стала возвращаться. Кусочками. Он потрогал бинты на груди — больно. Попытался сесть — едва не вырвало. На периферию зрения ворвался цвет: тускло-красный из окна, мутно-белый из-под двери. Джонни поискал взглядом мать, и стены выгнулись, сдвинулись. Он все-таки сел. Под ногтями чернела сажа, на пальцах виднелись следы ягодного сока и пятна крови. Перьев не было, но теперь это уже не имело значения. Он закрыл глаза и почувствовал мертвую хватку Джара, его пальцы у себя на горле, запах дерматина, холод и жар от ударов ножом.
Джонни спрятал руки под простыню, но на пальцах так и осталось ощущение прикосновения к теплой губчатой дыре в затылке Джара. Он слышал биение, сначала быстрое и четкое, а потом медленное и влажное, и вдруг вспомнил, что Джар мертв. Джонни повернулся на бок и закрыл глаза.
Дверь открылась так тихо, что он и не слышал. Только ощутил движение воздуха и присутствие кого-то у кровати. А когда открыл глаза, увидел детектива Ханта, осунувшегося, с натянутой улыбкой.
— Вообще-то мне сюда нельзя. — Хант показал на стул. — Ты не против, если я сяду?
Джонни подтянулся, выпрямился и попытался заговорить, но мир как будто укрылся ватным одеялом.
— Как себя чувствуешь? — спросил детектив.
Взгляд Джонни зацепился за револьвер, рукоятка которого высовывалась из-под пиджака.
— Я в порядке. — Получилось замедленно, неуклюже и фальшиво.
Хант сел.
— Мы можем поговорить? — Не получив ответа, он подался вперед, опустил локти на колени и сложил пальцы домиком. Пиджак распахнулся, и Джонни увидел потертую кобуру и сталь, покрытую, похоже, черным лаком. — Мне надо знать, что случилось.
Джонни не ответил. Он как будто впал в транс.
— Можешь посмотреть на меня, сынок?
Джонни кивнул, но оторвать взгляд от оружия не смог. Текстурированная рукоятка. Белая скоба предохранителя. Его правая рука сама собой потянулась к оружию, а коп уменьшился и сдвинулся на задний план. Джонни хотел лишь подержать револьвер, удостовериться, что он и вправду такой тяжелый, каким выглядит, но вожделенный предмет вдруг спрятался в шаре мягкого света. Неведомый груз опустился на грудь и прижал его к матрасу, а издалека донесся голос детектива:
— Не уходи, Джонни. Останься со мной.
Но он уже падал, и кто-то втыкал ему в глаза черные пики.
Кэтрин погладила платье и оделась. Самым трудным оказалось застегнуть пуговицы — они были слишком маленькие, а пальцы, несмотря на все старания, дрожали. Потом высушила волосы, расчесала спутанные пряди и задумалась — стоит ли накладывать макияж. В конце концов она добилась того, что выглядела как нормальная женщина, разве что слишком исхудавшая из-за болезни. Вызывая по телефону такси, Кэтрин не сразу вспомнила номер дома, а вызвав, присела в ожидании машины на краешек дивана.
В кухне тикали часы.
Она сидела, стараясь не сутулиться и держать спину прямой.
Между лопаток появился первый пот. Она представила вкус выпивки и услышала колыбельную еще одного позабытого дня.
Как было бы легко.
Так легко… так легко…
Решение помолиться подкралось незаметно, словно тень. Как будто она моргнула, а когда открыла глаза, света уже не было. Кэтрин даже посмотрела вверх — убедиться, что ей это только причудилось. Искушение шло из скрытого в глубине души места, некогда обжигавшего жаром, а теперь сдавленного, сжатого в нечто черное и холодное. Она боролась с соблазном, но проиграла и, когда опустилась на колени, почувствовала себя лгуньей и мошенницей, путешественницей, заблудившейся в долгую дождливую ночь.
Слова поначалу не шли, будто сам Господь запечатал ей горло, но она опустила голову и изо всех сил стала вспоминать, что ощущала при этом. Вера и полная открытость. Смирение и готовность просить. И она просила. Просила дать ей сил. Молила, чтобы выздоровел сын. Просила у Бога помощи — молча, страстно, исступленно. Просила сохранить то, что осталось: сына и их обоих, вместе.
Поднявшись, она услышала шорох покрышек по гравию и звук, похожий на дождь. Потом этот звук прекратился.
У двери ее встретил Кен Холлоуэй — в мятом костюме, с болтающимся на шее шикарным пурпурным галстуком.
Кэтрин замерла на месте, увидев его недовольное лицо и воротничок в пятнах от пота. Опустив глаза, наткнулась взглядом на волосатую руку.
— Что ты делаешь? — Холлоуэй взял ее за подбородок. — Куда нарядилась? — Она не ответила, и он заставил ее поднять голову. — Я спросил, куда ты собралась?
— Еду в больницу, — чуть слышно пробормотала Кэтрин.
Кен посмотрел на часы.
— Время для посещений заканчивается через час. Давай-ка так: ты приготовишь нам по глоточку, а в больницу съездишь завтра. Утром.
— Там будут спрашивать, почему меня нет.
— Кто будет спрашивать?
Она сглотнула.
— Из службы соцобеспечения.
— А, бюрократы… Ничего они тебе не сделают.
Кэтрин подняла голову.
— Мне надо ехать.
— Сделай мне выпить.
— Здесь ничего нет.
— Что?
— Ничего нет. — Кэтрин попыталась пройти мимо, но он не пустил, выставил руку.
