«Видать, с того раза заругали его сильно, — решил он про себя. — К тому ж и болел я долго. Может, он решил, будто я уехал куда-то, али его просто перестали выпускать, дабы не игрался с кем попало».
Вдобавок ко всему хозяин дома как-то на днях принялся самолично снимать мерку с Ивашки, говоря, что вскоре он оденет его в приличные одежи и представит царевичу в подобающем виде.
«Вот тогда я с ним и повидаюсь опять», — тут же решил про себя Ивашка и окончательно успокоился. Тем временем наступил май.
Когда царевич выздоровел, он каждый день подолгу бродил после обеда по двору, тщетно ожидая прихода Ивашки. Сознание, что его лучший товарищ может погибнуть, а он, Дмитрий, не в состоянии ничего для него сделать, не покидало царевича ни на час, но Ивашки все не было.
Вот и в тот вторник, 12 мая, Дмитрий вновь, уже почти не веря, что увидится с Ивашкой, бродил по заднему двору. Ребятня, которая наперебой завлекала царевича сыграть с ними в какую-нито игру, наконец угомонилась, и сынок постельницы Колобовой, Петруша, также живший при дворе Дмитрия в мальчиках-жильцах, предложил всем сбегать на конюшню, поглядеть, как у чалого мерина раздулась от нарыва задняя левая нога и как он, мучаясь от боли, плачет самыми настоящими слезами.
— Ей-ей, плачет. А слезоньки крупны таки и текут по морде, текут! Сам, чай, видал, не брешу ни на вот столечко, — клялся и божился Петруша. — Айда глядеть, а то к вечеру лекарь придет, он его мигом вылечит, и слез никто уже не увидит.
Однако Дмитрий, махнув рукой, дал понять, что отпускает всех поглядеть на эдакую диковину, как плачущий конь, и все же остался во дворе. Искушение было, конечно, сильным, но и цена велика — жизнь товарища по играм, и не только товарища, но более того — друга. Вдруг тот как раз в это время подойдет и, не застав царевича, вернется ни с чем восвояси, а завтре или через пару дней его уже убьют — как знать.
Он походил еще малость по двору, будучи уже в гордом одиночестве, если не считать мирно дремлющую на лавке мамку — боярыню Василису Волохову. Наконец ему стало вовсе скучно, и он, порешив, что Ивашка сегодня тоже не придет, уж хотел тайком от мамки улизнуть, дабы присоединиться к прочей ребятне, которая уже была на конюшне, как вдруг заслышал знакомый озорной свист.
Вздрогнув, он тут же с опаской оглянулся на мамку — не разбудил ли ее Ивашка. Но та, безмятежно сложив руки на подоле сарафана, дремала, почмокивая жирными, будто уже успела оскоромиться в постный день, губами. Крадучись и в то же время стараясь идти как можно быстрее, Дмитрий, кляня свои поскрипывающие сапожки синего сафьяна, подошел к забору.
— Ивашка! — шепотом окликнул он. — Ежели енто ты, голос дай, токмо негромко.
— Я енто, кому исчо и быть, — весело окликнулся Ивашка. — Давненько мы с тобой не видались. Счас я, погодь, влезу, а то веревка слетает, петлю ветер сносит, тады и поздоровкаемся.
— Ты погодь лезть-то, — взволнованным шепотом отозвался Дмитрий. — Нельзя тебе. Убьют.
— Почто так-то? — оторопел от услышанного стоящий по ту сторону забора Ивашка. — Можа, побить и побьют. Тогда ладно — не полезу. А убивать — енто ты сказанул не подумамши.
— Слухай меня и молчи, — перебил его Дмитрий. — Лекарь мой знает, что мы с тобой друг на друга ужасть как похожи.
— Дак, ясное дело, коли я у него живу, а он тебя лечит. Видал, стало быть, — попробовал опять встрянуть Ивашка.
— Молчи, — прошипел Дмитрий.
Нервы у него были напряжены до предела, он поминутно оглядывался на мамку, боясь, что та вот-вот проснется. От волнения царевича даже прохватила дрожь.
— Вот он-то и хочет тебя убить, — заговорщически прошептал Дмитрий в щель, — а скажет, будто ето меня убили, чтоб бунт поднялся и меня на царство поставить.
— Ну-у?! — изумился Ивашка.
— Вот те и ну, — передразнил его Дмитрий. — А потом скажут, что спасся я.
— А убивать почто?
— Чтоб тело мертвое показать всем. Тебя даже в одежду мою обрядят. Я сам видал, как он ее выбирал. Беги, Ивашка. Они ведь еще с татарами уговор держали. Те тоже с Крыма придут им на подмогу. Сказывали, когда трава зеленая будет.
— Так она уже зеленая.
— Стало быть, со дня на день. Беги, Ивашка, прямо сед ни беги.
— Я вмиг. Ты за меня не боись, — успокоил его голос из-за забора. — Вот токмо харч соберу, да и убегну разом. Токмо меня и видели.
— Слышь, Ивашка, — опять окликнул его царевич. — Ты… как… проститься-то забегнешь?
— Непременно, — откликнулся погрустневший голос. — Как же не проститься-то. Ты ж меня от смерти спас. Хучь обниму напоследок. А тобе-то ничего не будет?
— За что? — удивился царевич.
— Ну, что меня упредил. Всю задумку, стало быть, ихнюю сгубил.
— Не-а, я же царевич, — успокоил Дмитрий Ивашку и тут же заторопил друга: — А таперь давай, беги скорей.
— Я прощаться-то не буду. Чай, свидимся, тада и почеломкаемся.
Оглянувшись в очередной раз, Дмитрий увидел проснувшуюся и направляющуюся к нему мамку, явно встревоженную чем-то.
— Идут за мной. Беги, — шепнул он еще раз через забор и, встав, пошел ей навстречу.
