— Давай-ка мы с тобой вот что… — наконец решил он. — Спешить неча. Лучше всего, ежели мы боярина дождемся, и я сам его вопрошу. Поглядим, чего он нам скажет.
Ивашка совсем по-взрослому, рассудительно ответил:
— Убьет он тогда меня, вот и весь сказ будет. Митрич ухмыльнулся в свою густую бороду.
— Ну, за енто ты не боись. Коли он хучь пальцем до тебя коснется, я его… — Он замешкался, но потом нашелся: — Вон, по стене так и размажу, аки гниду поганую. — И, заметив по-прежнему недоверчивый Ивашкин взгляд, добавил: — Ни на шаг от себя не отпущу. Не боись. К тому ж, сдается мне, что страхи твои напрасные будут. Это я не к тому, что ты мне тут сказки сказывал, а что напутал малость. Бывает такое, ага, бывает. У взрослых даже порой случается.
В это время ударил колокол. Бил он тревожно и часто, призывая весь честной народ на площадь.
— Эва, никак стряслось что? — Митрич вопросительно уставился на мальчика, будто тот мог дать ему ответ.
— Пойдем-ка в дом. Я прикрою тебя, дабы ты опять стрекача не задал, да схожу разузнаю все. Не боись, я скоро обернусь, — сказал он уже напоследок, для надежности закрывая дверь за мальчиком на увесистый замет[108].
Вернулся он и впрямь скоро и выглядел еще более озадаченным, нежели перед своим уходом. С секунду он молча смотрел на Ивашку, затем медленно вымолвил:
— А ведь и впрямь ты правду сказывал.
— Дак почто колокол звонил, почто народ сбирают? — нетерпеливо выспросил мальчик Митрича.
— Дык, ведь как получается-то? Убили, бают, царевича. Людишки годуновские повинны, глаголют на площади. — И он, нагнувшись к Ивашке, шепотом продолжил: — Глаголить разно можно. А как взаправду? — И подытожил сказанное: — Стало быть, ты мне сущую правду рек.
— А что ж теперь будет? — жалобно спросил Ивашка.
— Схорониться тебе надоть, вот чего, — произнес деловито Митрич и заторопился куда-то к себе в подклеть.
— Ты иди-кось сюды. Спущайся, — раздался через минуту его голос снизу.
Ивашка сошел во двор и увидел выходящего из-под лестницы Митрича, держащего в руках полушубок.
— На-кось, примерь, — протянул он его мальчику, затем помог натянуть и, отойдя в сторону, критически заметил: — Велик дюже, ну ништо — чем больше, тем лучше. Там холодно, чай.
— Где? — испугался мальчик.
— Где, где, — проворчал Митрич. — В погребе, где ж ишо. Узелок свой токмо не забудь.
Спустившись в погреб, бородач зачем-то ухватился рукой за железный крюк, вбитый в притолоку, и подергал его легонько. Затем проворчал одобрительно:
— На совесть вколочено. Надежная работа. — И, поплевав на руки, опять ухватился за крюк, кряхтя и тужась изо всех сил. Затем, все ж таки выдернув его из притолоки и отскочив по инерции вместе с ним к противоположной земляной стене, ухмыльнулся в бороду:
— Ан есть исчо силушка, не поубавилась. — И скомандовал Ивашке: — Полезай внутрь, а я сейчас.
Еще несколько минут мальчик, стоя уже внутри, разглядывал, как Митрич озабоченно расширяет с помощью острого узкого ножа отверстие, где раньше находился крюк, и только собрался спросить, зачем он это все проделывает, как бородач неожиданно перед самым его носом захлопнул дверь и ловко накинул замет.
— Ой, — испугался мальчуган. — Дядя Митрич, ты чего? Ты почто так-то, обманом? — закричал он, навалившись со всей силой на дверь, и она, неожиданно для Ивашки, вновь открылась. С гулким стуком плюхнулся наземь увесистый замет.
— Ай молодец, силач, — улыбался стоявший рядом с дверью Митрич. — Такой замет плечами снес, не каждому мужику под силу будет. — Затем, посерьезнев и будто что-то вспомнив, продолжил: — Я счас крюк-то назад воткну, а дверь закрою и замет поставлю, чтоб боярин, когда придет, ежели разыскивать тебя начнет, не нашел.
— А ежели он сюда толкнется?
— Для того и замет стоит, — пояснил Митрич. — Ему, я чаю, и невдомек, что дверь счас и дите открыть сможет. А ты сиди тихо, аки мышь, и жди меня. Ежели до ночи не вернусь, стало быть, тебе самому уходить надоть, но я так думаю — это крайний случай. Скорей всего, к Синеусу. Не забоишься?
— Не-а, — протянул Ивашка. — Я и сам туда хотел.
— Вот и хорошо. Ну, а ежели помстилось тебе про убивство, то тогда…
— Да говорю ж вам, как на духу, — все правда была! — закричал Ивашка возмущенно.
— Вот и проверим, — рассудительно ответил Митрич. — Ежели боярин тебя не спохватится, стало быть, ты напутал малость, али твой друг Дмитрий чегой-то перемудрил, поскоку боярин наш — лекарь царев. У него, ежели он человек честный, голова совсем не тем должна быть занята. Ну а ежели искать тебя всюду станет — стало быть, совсем он гнилой в душе, аки гадюка скользкая, и тогда прощай службишка моя верная. Чист я буду тогда от слова свово, ибо, — тут он грозно повысил голос, — детоубийце в холопы не нанимался.
С этими словами он вновь закрыл дверь и оставил Ивашку сидеть на каких-то бочонках, а сам вышел вон. Буквально через десяток минут раздался нетерпеливый стук в ворота. На взмыленном коне влетел иезуит в одном кафтане и накинутой поверх епанче. Когда Митрич открыл ворота, Симон соскочил со своего аргамака и небрежно бросил поводья бородачу.
