«Последний романтик» – семейная сага нового формата. История четверых детей, которые рано лишились отца и, в некоторым смысле, матери и теперь учатся справляться с вызовами современного, слишком быстро меняющегося мира.У них разные пути и разные судьбы, но только вместе им удастся преодолеть барьеры на пути к становлению личности. Увы, не каждому дано пройти этот путь.«Сила и хрупкость родственных уз и непрестанно эволюционирующая мощь любви лежат в основе романа. «Последний романтик» говорит о вечных проблемах с изяществом и оригинальностью». – Washington Post«Последний романтик» – трогательная, захватывающая, яркая история для интеллигентного, тонко чувствующего читателя». – USA Today«Роман с идеальным темпом и сюжетом». – Booklist«Многогранная, реалистичная семейная драма». – Real Simple«Широкий взгляд на то, что объединяет современные семьи». – Glamour
Посвящается памяти Луэллы Броди Конклин и Кеннета Джерома Конклина
Моим сестрам
За ватою скрыт узор; все мы – я имею в виду все человечество – вплетены в него; весь мир – произведение искусства; все мы – части этого произведения. Гамлет или квартеты Бетховена являются истиной в пустой массе, которую мы зовем этим миром. Но не существует ни Бетховена, ни Шекспира; и, уж конечно, особенно не существует никакого Бога; слова – это мы; музыка – это мы, мы и есть сама сущность.
Погоди, они же не любят тебя так, как люблю я.
Сначала мне показалось, что эта девушка – видение. Призрак. Она возникла откуда-то из толпы в зале и подошла к микрофону.
Я замерла. Последние полтора часа я сидела на сцене, обсуждая свои произведения. Вечер проходил вполне успешно, даже несмотря на то, что я всегда боюсь толпы. Аудитория была вежливой, интеллигентной, любознательной. Я даже сумела рассмешить их. Шуткой о лягушке, хотя, казалось бы… Мы всего раз услышали вой сирен, и то ненадолго, когда я сделала паузу во время чтения. Мы подождали, все несколько тысяч человек, сидящие в аудитории, и тысячи, смотрящие нас по спутниковым каналам. Мы подождали, сирены затихли, и я продолжила чтение поэмы.
Потом стали задавать вопросы. Столько вопросов! Это было мое первое публичное выступление за двадцать пять лет – конечно, у людей накопились вопросы, но я не была готова к их глубине, к тому, как тщательно люди читали мои произведения. Даже после восьмидесяти лет этого литературного эксперимента меня все еще поражает, что мои слова могут иметь значение для кого-то, кроме меня самой.
Мне сто два года, и я довольно известная поэтесса. Меня зовут Фиона Скиннер.
В момент, когда девушка вышла вперед, я несколько отвлеклась. Я уже устала. Я думала, какое лакомство припас для меня Генри там, за сценой, и надеялась, что это будет мой любимый леденец с арахисовым маслом внутри. Я думала о других удовольствиях – высокая мягкая кровать в моем доме в горах, форель, плещущаяся в реке, глубокий, прохладный колодец, успокаивающий, мерный шум генератора. У нас там никогда не слышно сирен, нет, ближайший город слишком далеко. Наш дом – надежное, безопасное место, куда не доходят ни политика, ни поднимающийся уровень океана. По крайней мере, я предпочитаю думать именно так. Вполне возможно существовать в окружении определенного количества иллюзий, так глубоко веря в существование невидимых вещей – безопасности, Бога, любви, – что ты начинаешь придавать им зримую форму. Кровать, крест, муж. Но даже воплощенные, идеи все равно остаются идеями и потому очень хрупки.
Девушка у микрофона являла собой захватывающее зрелище – высокая, стройная, с темным, графично выстриженным каре до подбородка. Она выглядела лет на восемнадцать, может быть, двадцать. Так что не девушка, почти женщина.
Толпа затихла. Она кашлянула в ладонь.
– Миссис Скиннер, – начала она, – меня зовут Луна.
– Луна? – переспросила я, и у меня перехватило голос и замерло дыхание. На какой-то момент я перенеслась на много лет назад, в другое время и место. «Наконец-то, – подумала я. – Луна вернулась».
– Да. Мама назвала меня так в честь последней строки в
– Да, конечно, – улыбнулась я.
Генри рассказывал мне об этом, о популярности этого имени.
Лицо девушки было наполовину в тени. Я заметила у нее на правой скуле родинку размером с гривенник. Родимое пятно. Темный поцелуй.
– Мама всегда хотела спросить вас про это имя, – продолжала Луна. – Она выучила последние страницы наизусть еще в школе. Когда мы с братом были маленькими, она читала их нам за едой, если нам было грустно. – Ее лицо смягчилось при этом воспоминании. –
