— Ну так что? Продиктовать? Или как?
— Давайте. — Грин поспешно задействовал терминал, но через секунду справился с первым порывом, свернул экран и смущенно промямлил: — Знаете что… Пожалуй, не надо.
— Что так? — вскинул Харднетт искусственную бровь.
С трудом подбирая слова, будто сомневаясь, стоит ли вообще об этом говорить, Грин сказал:
— В знании того, как устроено чудо, есть что-то такое… В общем, когда знаешь, как оно устроено, это уже и не чудо никакое. Чудо — не чудо, когда каждый способен его сотворить. Ковыряться в чуде — это… — Майор пощелкал пальцами, подбирая нужные слова. Наконец нашел подходящее сравнение и попытался объяснить: — Знаете, я однажды в детстве расковырял Тэдди, своего робота-медвежонка, а там…
Но Харднетт оборвал его:
— Не утомляй себя, майор. Я догадываюсь, что именно ты там обнаружил. Хотя у меня в детстве были другие игрушки, но я догадываюсь. А что касается замзам-колы — зря отказался. Фармакопея несложна. Пригодилось бы. Впрочем, не хочешь как хочешь. Мое дело — предложить, твое…
И полковник, который никакой формулы, конечно, не знал и смело блефовал на тонкой грани, вопросительно посмотрел на майора. Тот подтвердил кивком — да, отказываюсь.
Грин по-прежнему чувствовал себя не в своей тарелке: старался не встретиться с Харднеттом глазами и не знал, куда деть руки. То брал склянку со стола, то ставил ее на место. В конце концов, спрятал руки в карманы брюк и, глядя на стену через плечо полковника, спросил:
— Скажите, а правда, что в составе замзам-колы есть…
Он замялся, не зная, как продолжить.
— Если ты, майор, имеешь в виду эндорфин, — пришел ему на помощь Харднетт, — то да, содержится.
— Вообще-то, я не знал, как это вещество называется по науке.
— Эндорфином и называется.
— Признаться, господин полковник, это для меня темный лес.
— А чего тут сложного? Эндорфин — медиатор, который выделяет гипофиз. Это вещество возбуждает опиатные рецепторы коры головного мозга, действует как легкий наркотик. Ничего сложного, майор. Ничего сло… — И тут Харднетт резко оборвал сам себя на полуслове. — Ну да ладно трепотней заниматься. Все об этом. Понюхали друг у друга под хвостом, теперь давай о деле.
Грин облегченно выдохнул и с готовностью согласился:
— Давайте.
— Вероятно, догадываешься, что я бы хотел поговорить с чудаком, о котором ты докладывал Верховному?
— С Боррлом Анвейрромом Зоке?
— С ним с самым.
Грин, заметно ободрившись, доложил:
— Как только узнал, что вы прибыли, тотчас послал за ним курьера.
— Отлично! — похвалил Харднетт.
— Думаю, минут через пятнадцать — двадцать доставят, — прикинул Грин, взглянув на часы.
— Ну раз так, подождем, — кивнул полковник и предупредил: — Кстати, мне еще понадобится телекодовый канал со Станцией. Не надолго. Минуты на две.
— Могу прямо сейчас организовать.
— Подожди. Я, майор, сорок шесть часов назад еще в штаб-квартире на Ритме сидел. Дай очухаться.
Харднетт устало откинулся на спинку кресла и, сбросив сандалии, с удовольствием вытянул ноги. Его взгляд упал на портрет Альфонса Алли — действующего президента Большой Земли. Вернее, не на сам портрет, а на подпись под ним. Портрет висел как раз типовой. Тот самый, где президент напоминал состарившуюся проститутку: подкрашенные губы, подведенные глаза, румяна на обвисших щеках. А вот подпись вывели здесь необычную. Не первые две строки гимна Федерации: «Куда бы я ни шел, Большая Земля везде. Я буду, как ты. Ты будешь, как он: Мы будем, как все», а цитату из инаугурационной речи.
Почему-то.
«Мы стремимся придать миру свою форму, а не просто ждем, когда он сформирует нас. Мы хотим изменить события к лучшему, а не зависеть от их милости», — прочитал Харднетт и подумал, что, двигаясь по этому пути, не стоит забывать что иногда лучшее — враг хорошего. О-хо-хо и э-хе-хе…
Грин тем временем отошел к окну и, взявшись за рукоять жалюзи, спросил:
— Открыть?
— Ни в коем разе, майор, — взмолился полковник. — Утомило это чертово светило. Голова, что тот пирог яблочный, только-только вынутый из печи.
— Да, Рригель — солнце дрянней некуда, — посетовал Грин и глянул в щель жалюзи на площадь. — Просто подумал, что вы захотите взглянуть на парад.
— Уволь. А что, еще сверкают аксельбантами и бьют в литавры?
— Бьют и сверкают.
— Чего это они раздухарились?
— Давно на муллватов зуб точат. Хотят на их землях порядок навести. Конституционный. А тут такой повод отменный.
— Ты об украденном раймондии?
— Ну да. О раймондии.
— Объясни-ка, майор, как они о нападении пронюхали? — поинтересовался Харднетт.
Грин пожал плечами:
— Это секрет Полишинеля. — И, наткнувшись на недоуменный взгляд Харднетта, объяснил: — Дело в том, что немало местных подвизается на прииске в качестве разнорабочих. А там сейчас только и разговоров о пропавшем конвое. Каждая собака в курсе.
— И местные власти на сто процентов уверены, что это муллваты напали на конвой? — уточнил полковник.
Грин пожал плечами:
— Округ Амве, где все случилось, территория муллватов. Даже если муллваты ни в чем не виновны, все одно их сделают козлами отпущения.
