Какое-то время после этого они передвигались без разговоров. Только миновав еще девять залов-близнецов, Харднетт прервал молчание.
— Кугуар, скажи, почему ты из армии ушел? — задал он неожиданный вопрос.
Влад ответил не сразу, потом буркнул:
— Тошно стало.
— Что — по ночам мальчики кровавые в глазах стоят?
— Девочка. Одна.
После паузы, за которую они миновали очередной коридор и вышли в двенадцатый зал, Харднетт ошарашил Влада предложением:
— Слушай, Кугуар, а давай ко мне в отдел. Мужик ты толковый, самостоятельный, с незапятнанным послужным списком. Удар, опять же, держать умеешь. Короче говоря, подходишь. Дашь добро — зачислю в штат без испытательного срока.
— Я же подследственный, — напомнил Влад.
Харднетт, обернувшись, посветил ему в лицо:
— Уже нет. Уже свидетель. Так что давай, соглашайся. Или собрался остаток жизни коптить небо в какой-нибудь дыре?
Влад не стал раздумывать.
— Ваша доброта смущает меня, монсеньор, но позвольте мне быть с вами откровенным, — сказал он, прикрыв глаза ладонью.
— Позволяю, — разрешил Харднетт и, увидев, как из-за плеча Влада грозно зыркнула глазами Тыяхша, поспешил продолжить путь.
— Все дело в том, — сказал Влад, не отставая от полковника, — что все мои друзья находятся среди мушкетеров и гвардейцев короля, а враги по какой-то непонятной роковой случайности служат вашему высокопреосвященству. Поэтому меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я принял ваше предложение.
— Ответ д'Артаньяна кардиналу?! — Харднетт захохотал. — Уел! Уел ты меня, солдат! — И, отсмеявшись, спросил: — И все же, почему не хочешь послужить?
— Уж больно репутация у вашей конторы гнилая.
— Плевать.
— Тебе, начальник, может, и плевать, а мне — нет.
— Моралист?
— А хотя бы.
— И с каких это пор?
— Всегда был.
— Не ври! Воевал, стрелял, убивал… Или ты все время в воздух пулял?
— Да нет, не в воздух.
— Сам знаю, что не в воздух. Иначе бы позывной не получил. Убивал ты, солдат. Убивал. Кучу народа положил.
— Так и есть, — согласился Влад. — Убивал. Но это все другое.
— Другое, говоришь? — хмыкнул Харднетт.
— Там все по-честному. Ты можешь убить, но и тебя могут убить. Война, она и есть война.
— А-а! Ну да, конечно. Все по-честному. А мы, значит, воюем не по-честному?
— Нет, конечно. У вас методы кривые. Поэтому в борьбе Добра со Злом вы объективно на стороне Зла. Вы — Зло.
— О, как заговорил! Добро, Зло… А что такое, солдат, есть Зло?
— Зло… Зло — это Зло.
— Берешься оперировать категориями, которым не в состоянии дать определения, — съязвил Харднетт. — Так что, по-твоему, я — воплощенное Зло?
— Зло, — твердо сказал Влад, после чего оглянулся на Тыяхшу. Та за все время их перепалки не произнесла ни слова. И теперь сохраняла невозмутимое молчание.
— Интере-е-есно, — протянул полковник и поинтересовался: — А Зверь из Бездны — Зло?
— Зло, — ответил Влад.
— Что-то тут, солдат, у тебя с логикой. У тебя выходит, что Зло борется со Злом.
— Выходит…
— Сам понимаешь, что говоришь?
— Ну… — Влад задумался. — Просто ты, начальник, относительное Зло, а Зверь — Зло абсолютное.
— Ага! — воскликнул Харднетт. — Вот как! Значит, Зло имеет градации?
— Видимо.
— Так вот что я тебе сейчас, солдат, скажу как римлянин римлянину. Только ты не обижайся. Если Зло имеет градацию, то это означает, что никакого Зла нет. Это трудно понять, поверить в это еще труднее, но таково положение вещей.
— Значит, Зла нет?
— Нет.
— А что тогда есть?
— Есть хаос. Он же — мировая глупость. И она борется с мировым разумом. Сиречь — с порядком. Я предлагаю тебе встать на сторону разума. А Добро, Зло — все это… — Харднетт повел фонарем влево-вправо и вверх-вниз, ставя крест на пространстве впереди себя. — Знаешь, солдат, человечество за всю свою многовековую историю не научилось отличать одно от другого. Куда уж нам с тобой.
— А это не есть задача человечества — отличать Добро от Зла, — возразил Влад.
— А чья же это задача?
— Это персональная задача всякого, кто не делает вид, что Добра и Зла нет. Кто в каждый конкретный миг своего существования совершает душевное усилие, чтобы отличить одно от другого. Кто…
Договорить Влад не успел — они вошли в зал, который разительным образом отличался от всех предыдущих. Во-первых, он был раза в три больше. А во-вторых, все его пространство заполнялось удивительным молочным свечением, в котором желтый луч сделался вдруг черным.
Харднетт выключил фонарь, и стало отчетливо видно, что посреди зала на высоте двух метров висит прозрачная сфера, внутри которой, за радужной оболочкой, непрерывно катятся по изогнутому в Ленту Стэнфорда серебристому желобу ядра из жидкого металла.
— Кажется, пришли, — сказал Влад.
— Ты такую штуку видел, когда Зверь присосался? — спросил у него Харднетт.
Влад кивнул:
— Такую. Похоже, это и есть Сердце Мира.
Тыяхша протиснулась между землянами и подошла к похожей на огромный мыльный пузырь сфере. Несколько секунд с любопытством заглядывала внутрь, а потом коснулась его поверхности. Попыталась продавить, но не получилось — нежная по виду пленка оказалась неподатливой.
— Не трогай! — крикнул Влад.
