ἀλλ' но οὐ не μὰν усилительная частица ὑμῖν вам [2-е л. дательный множественное] γε усилительная частица καί и ἅρμασι колесницам [средний дательный множественное] δαιδαλέοισιν блестящим, искусно сделанным [средний дательный множественное]
Ἕκτωρ Гектор Πριαμίδης сын Приама ἐποχήσεται будет отвезен [3-е л. единственное будущий пассивный изъявительный] οὐ не γὰρ для ἐάσω позволю [1-е л. единственное будущее активный изъявительное]
Вышло несколько длиннее, чем я рассчитывала.
Времени тоже отняло чуть больше, чем я рассчитывала (два часа). Все равно неплохо, если сравнивать с пятичасовой запиской, не поддающейся написанию. Я дописала еще абзац, в котором отметила, что для настоящего Розеттского камня, наверное, понадобился бы третий столбец с китайским, но я, к сожалению, не знаю ни одного иероглифа, а потом написала, что, если ему когда-нибудь попадется сонет Китса о чтении Чепменова Гомера[64], он, наверное, удивится и порадуется, узнав, что Чепмен излагал примерно так:
и еще добавила сам видишь как просто надеюсь тебе понравилось Пора бежать — С и после «С» нарисовала нечитабельную бегущую закорюку — велики шансы, подумала я, что накануне вечером он не расслышал, как меня зовут.
И все это я положила на стол, где он непременно увидит. Пока я лежала в постели, идея эта казалась мне такой правдоподобной, такой изящной, но теперь я раздумывала, поймет ли Либерачи, что я вежливо подразумевала и т. д. и т. п., или просто спишет на эксцентричность. Поздно раздумывать, так что до свидания.
Я вернулась домой и решила, что пора прекратить вести столь бесцельное существование. Прекратить вести существование сложнее, чем вы думаете, + если не выходит, остается только внедрять некий элемент осмысленности.
Уж не знаю, понравились ли Либерачи кони Ахилла (имея в виду другие его замечания, вовсе не удивлюсь, если, читая Чепмена, он себя чувствовал Кортесом, что взирает на Тихий океан). Зато я с удовольствием все это писала + подумала, что теперь можно сделать то же самое с «Илиадой» и «Одиссеей» целиком, понавставлять в них страниц с объяснениями разных особенностей грамматики и диалекта и традиционной композиции. Можно потом за несколько тысяч фунтов напечатать и продавать в палатке, и люди смогут прочесть вне зависимости от того, учили они в школе французский, латынь или еще какой бесполезный предмет. Потом можно сделать то же самое с другими языками, которые учить в школе еще сложнее, чем греческий, и, хотя мне придется ждать лет 30 или 40, пока тело мое растворится средь прочих бесчувственных тварей земных, до этого события я хотя бы стану вести менее абсолютно бессмысленное существование. Вот и хорошо.
В один прекрасный день Эмма зазвала меня в кабинет на разговор. Сказала, что уходит из компании. А я что буду делать? Если у нее больше нет работы, значит и у меня работы больше нет. Я проработала недолго, выплата по беременности мне не полагалась. Я планирую вернуться в Штаты и рожать там?
Я не знала, что сказать.
Я ничего не сказала, а Эмма сделала мне полезное предложение. Сказала, что издательство открывает проект по языкам XX века, там надо набивать и верстать журнальные статьи на компьютере; сказала, что поспрашивала и, наверное, ей удастся пропихнуть туда меня с моим разрешением на работу. Сказала, что забрать компьютер и работать дома не проблема, потому что контору все равно сокращают. Сказала, что знает один дом, у владелицы нет денег на ремонт, но она боится, что, если его не сдать кому-нибудь, там заведутся сквоттеры; сказала, что владелица пустит меня за £ 150 в месяц, если я не стану требовать ремонта. Я не знала, что сказать. Она сказала, если я захочу вернуться в Штаты к родным, она прекрасно меня поймет. Я знала, чего говорить не надо, и не сказала, что понять это невозможно, так поступит разве что конченый псих.
Я сказала: Спасибо тебе огромное.
