Он по-прежнему собирался вести тихую и уединенную жизнь. Принц Арисугава, который очень сострадал своему родственнику, много раз пытался пригласить Ёсинобу во дворец и даже написал ему в письме: «Почему, переехав в Токио, Вы избегаете появляться при дворе?» Но Ёсинобу от приглашений отказывался, отвечая, что «в свое время я был заклеймен как бунтовщик и враг трона, и хотя позднее меня, можно сказать, помиловали, я и сейчас веду жизнь затворника, и потому, с Вашего позволения, при дворе появляться не намерен».
Арисугава так и не понял причину столь сильной озлобленности Ёсинобу. А, может быть, и наоборот – понял самую ее суть. Ведь как обстояло дело? С точки зрения принца, Ёсинобу был очень озабочен тем, что его до сих пор считают врагом трона. Конечно, формально так оно и было. Но у Ёсинобу который, кстати сказать, сам, добровольно передал всю власть императору и только после этого был объявлен его врагом, имелись и другие, более глубокие причины для враждебности. Проще говоря, он был зол не столько на императорский двор, сколько на господ Окубо и Сайго из клана Сацума.
Напомним, что Ёсинобу неоднократно говорил своим соратникам: «Люди Тёсю с самого начала открыто выступали против бакуфу, и потому меня это не особенно волновало. Иное дело – Сацума. Сначала были на стороне бакуфу, вместе громили Тёсю, но чуть ситуация изменилась – и вот они уже на словах поддерживают бакуфу, а за его спиной плетут интриги, пытаются обвести сёгуна вокруг пальца!» Естественно, эти слова Ёсинобу рано или поздно доходили и до императорского дворца.
Полагая, что и нынешний отказ Ёсинобу прибыть во дворец связан с его давней злобой на клан Сацума, принц снова обратился к Ёсинобу: «С тех пор, как погибли эти люди (имелись в виду Окубо и Сайго), прошло уже более двадцати лет[136]. Теперь все это дела давно минувших дней, и многих из их участников уже давно нет в живых. Так нужно ли говорить о них до скончания века?..»
Однако Ёсинобу учтиво, но решительно возразил, что сам он ничего не имеет против этих людей, что, напротив, он считает их заслуженными государственными деятелями и гордостью нации, но, тем не менее, во дворец не придет. Но причину он на этот раз не назвал, точнее, назвал, но какую-то уж совсем по-детски наивную. «У меня нет парадного платья», – сказал Ёсинобу. Принц в ответ только сокрушенно покачал головой: зачем Вам какое-то особенное парадное платье, достаточно кимоно с фамильными гербами…
Принц не зря так настаивал на приглашении. Ведь с формальной точки зрения Ёсинобу вообще не существовал. Он не имел никакого отношения к Токугава Иэсато, который теперь продолжал род Токугава (а в семнадцатом году Мэйдзи – 1885 году – стал герцогом). Он не был высокородным дворянином. Он не был обычным дворянином. Он не был и простолюдином[137]. При всем при том Ёсинобу по крови был очень тесно связан с домом Арисугава и приходился весьма близким кровным родственником тогдашней императрице, которая была родом из дома Итидзё… Уже все бывшие даймё вплоть до Мацудайра Катамори из клана Аидзу и Мацудайра Садааки из Кувана были причислены к сословию высшего дворянства, а их бывший вождь так и не дождался от государства никаких привилегий и почестей. Все это выглядело крайне неестественно.
Теперь, когда после реставрации Мэйдзи прошло более тридцати лет и все эти бурные политические баталии отошли в историю, появилась возможность с высоты прожитых лет попытаться представить себе, что было бы, если бы Ёсинобу тогда не согласился передать власть императору. И – хотя при дворе в открытую этого не говорили – многие видные политики были втайне уверены в том, что самый большой вклад в создание правительства Мэйдзи внес именно Токугава Ёсинобу. Некоторые даже считали, что Ёсинобу нужно дать дворянский титул. Но для этого он должен был обязательно засвидетельствовать свое уважение императорскому двору.
А Ёсинобу все медлил. Единственное, на что он решился – это обсудить проблему с Кацу.
Тот не стал ничего советовать напрямую, а просто сказал, что «большой беды в том не видит».
И бывший сёгун, наконец, появился при дворе. Это случилось девятого числа второго месяца тридцать первого года Мэйдзи (1898 год), когда Ёсинобу уже шел шестьдесят второй год. Так и не заказав себе парадного платья, он появился в бывшем своем замке, а ныне императорском дворце, в фамильном черном кимоно, украшенном гербами с изображением мальвы.
Ёсинобу принимали не в зале, обставленном по-европейски, а в комнате с традиционным японским убранством. Это объяснялось не только тем, что он был в японском платье; по-видимому, император Мэйдзи собирался показать, что он считает Ёсинобу почти членом своей семьи, и создавал для этого соответствующую атмосферу. Гостю предложили подушку для сидения, но он отказался.