В тот самый момент, когда Рейчел Олбрайт Маккенна, сидя на праздничном вечере среди добропорядочных городских кумушек, подумала, что пришло время перемен в ее жизни, перед ней словно из-под земли появился Лейн Кэссиди, и как ни в чем не бывало, словно не отсутствовал десять лет, пригласил на танец. Рейчел помнила Лейна непокорным, дерзким юнцом, слишком необузданным, чтобы с ним могла справиться молоденькая учительница, всего четырьмя годами старше своего ученика.
Солнце уже давно скользнуло за далекие горы, но в Ласт Чансе[1] не затихало дневное веселье. Люди не помнили, чтобы четвертого июля стояла такая жара, когда ни единое дуновение ветерка не колыхало радужные китайские фонарики, развешанные вокруг деревянной танцплощадки, которую по случаю праздника устроили в респектабельной части Главной улицы.
Духовой оркестр Ласт Чанса в сопровождении барабана, двух скрипок и страшно фальшивившего банджиста, отхватил польку со всей лихостью, на какую был способен, учитывая необыкновенную жару и дурно пошитые красно-золотые костюмы музыкантов.
Вокруг настила, затянутого брезентом, сидело, как сторожа, около дюжины дам, которых никто не приглашал танцевать. Среди них была и Рейчел Олбрайт Маккенна, облеченная от шеи до самых щиколоток в благопристойный вдовий траур. Она неудобно примостилась на краешке стула с плетеным сидением, и под скучным платьем из черного полушелка по груди ее медленно текли струйки пота. Рейчел старалась не обращать внимания на то, что ей тяжело в этом платье, и на взгляды, которые она то и дело ловила на себе. Молодая женщина чувствовала себя чужой среди этих смеющихся пар, которые подпрыгивали, приседали и кружились под веселые звуки польки.
Будь ее отец жив, он сказал бы, что ей послано Божественное Откровение и что она должна к нему прислушаться. И наблюдая с отсутствующим видом за танцующими, она оживилась при мысли о том, что завтра обязательно наденет что-нибудь другое, а не траурные одежды, которые должна носить согласно обычаю.
Она достаточно долго терпела этот фарс под название «траур по Стюарту Маккенна». Настало время перемен.
И под живительные звуки польки она представила себе, с каким удовольствием спрячет подальше все эти тусклые черные шелка, бомбазины цвета полночи, крепы цвета черного дерева, которые вынуждена была носить в течение многих скучных месяцев. Завтра она наденет что-нибудь серое, может быть, даже лиловое, – эти цвета полутраура, конечно, вполне допустимы, но не раньше, чем по прошествии двухлетнего ношения черного траура.
Ее свекровь, Лоретта Маккенна, которая явно намерена до конца дней своих и всем напоказ оплакивать безвременную смерть своего старшего сына, будет утверждать, что приличия требуют носить траур еще целый год, особенно, если речь идет о вдове выдающегося человека, каковым был шериф Стюарт Маккенна. Лоретта сочтет, что снять траур так скоро – это забвение традиций, что «так не делают, по крайней мере в семье Маккенна».
При мысли о том, что ее вызывающее поведение немедленно приведет к столкновениям, Рейчел вздохнула, но ее вздох потонул в смехе танцующих, в топоте ног, кружащихся по танцплощадке. Молодая женщина рассеянно подняла веер из черных кружев, который она украсила черным же блестящим бисером и кисточкой, и стала обмахиваться, пытаясь создать хотя бы видимость ветерка в удушливой жаре.
Ах, если бы только прекратилась эта музыка! Рейчел решила уйти в перерыве между танцами и с удовольствием подумала о возвращении домой, где ее ждет сын Тайсон и экономка Дельфи. «Интересно, – подумала она, – добрались ли они уже до клубничного мороженого, которое они еще днем сбили и положили на ледник в подвале?»
Заметив подле себя какое-то движение, Рейчел взглянула на женщину, сидящую рядом. Милли Карберри, владелица самого большого магазина в городе, взявшая на себя обязанность поставщика городских сплетен, что-то сказала и теперь ждала ответа. Рейчел продолжала обмахиваться веером. Разговаривать, пока гремит музыка, невозможно, и поэтому она только пошевелила губами, словно произнесла
Придвинувшись к ней, Милли почти прокричала ей в ухо:
– Я говорю, вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное? Когда я была девушкой, считалось неприличным показывать нижнюю юбку, как это делают нынешние молодые женщины. Я считаю, что это непристойно.
