– Ах! – вскричала Кузьминична и заметалась по комнате в поисках бинта. – Бедный мальчик! Это все я виновата! Я недосмотрела!
А он все продолжал сидеть и криво ухмыляться.
Наконец повариха отыскала бинт и перевязала рану. Батый этому обстоятельству не радовался. Открытая рана нравилась ему больше, но где-то внутри он понимал, что кровь надо остановить, что она несет с собой что-то очень нужное.
– Болит? – участливо поинтересовалась женщина.
– Мужчина на боль внимания не обращает…
– Мне на работу надо, – сообщила Кузьминична. – Вечером я принесу тебе мясо!
– Иди, – согласился Батый.
Она закрыла футляр с кинжалом и, положив его на место, ушла.
По дороге к Детскому дому повариха внезапно подумала, как это ей пришло в голову оставить пятилетнего мальчишку в квартире одного. Но почему-то она этим обстоятельством нимало не обеспокоилась, а вдруг опять подумала о бедной Кино Владленовне…
Батый после ухода приемной матери пододвинул к шкафу табурет, встал на него и дотянулся до футляра с кинжалом. Он вскрыл футляр, полюбовался оружием как истинный ценитель и вышел в кухню. Там он забрался в холодильник и, исследовав его, обнаружил в морозильной камере замороженного петуха с гребешком на голове и закрытыми смертью глазами.
Через мгновение тушка птицы оказалась на полу, а Батый, вытащив из футляра кинжал, сделал отточенной сталью несколько круговых движений над собой, а потом неожиданно опустил оружие на мертвую птицу. Удар острия пришелся как раз в область шеи, отделив голову от птичьего тела. Удар был произведен столь умело, столь выверена была сила, что ему бы позавидовал любой мясник. Голова птицы была отсечена, а на полу не осталось и царапины!
Батый хмыкнул. Он отложил оружие, лег на кровать и заснул.
Во время сна он рос и его мускулы наливались силой…
Первым домой вернулся Дато. Он оставил в прихожей свой чемоданчик со слесарным инструментом, разделся и, пройдя в комнату, обнаружил растаявшую тушку петуха с отсеченной головой и кинжал, лежавший рядом.
Обернувшись, он увидел спящего Батыя, но без сомнений подошел к кровати и толкнул его в плечо. Мальчишка мгновенно проснулся и ощетинился, словно дикая кошка, готовая защищаться. При виде отца он расслабился.
– Зачем ты меня разбудил? – недовольно поинтересовался Батый и зевнул.
– Кто тебе разрешил взять кинжал? – стараясь говорить спокойно, спросил грузин.
Он заметил, что мальчишка за рабочий день изрядно подрос и походил на пятиклассника. Старому грузину это не нравилось.
– Жена твоя показала. Хороший кинжал!
– Больше никогда не трогай! – приказал Дато. – Понял?
Батый ничего не ответил, но спросил:
– Что чувствует воин, когда убивает?
Дато растерялся и, не зная, что ответить, шевелил седыми бровями.
– Ты разве не убивал?
– Я стрелял на войне.
– Значит, убивал.
– Не знаю.
– Как это?
– Я не знаю, попадал или промахивался.
– Зато в тебя попали, – засмеялся Батый. – Пулей! Из свинца!
Дато перекосило.
– Откуда ты это знаешь?
– Мать рассказала.
Старый грузин промолчал и все смотрел на перебинтованный палец мальчика.
– Порезался?
– Да, – отозвался Батый.
– О сталь кинжала?
– Точно.
– Ты еще настолько глуп, что тебя побеждает сталь, которая должна служить! Ты сам себя ранил, тогда как меня ранил враг! В этом большая разница между нами.
Батый не знал, что ответить. Он чувствовал правоту Дато, а оттого злился.
– Мое время еще настанет, – пообещал он и вышел в кухню, в которой встал опять у окна, следя за падающим снегом. Он стоял, уперев руки в бока, и думал – что такое пуля и как она может ранить или убить на расстоянии? От этих вопросов, на которые он не мог найти ответа, все его маленькое существо охватило злобой; неожиданно он подошел к раковине, схватился рукой за кран, коротко напрягся и выдернул его, разрывая металл, словно бумагу. Хлынула фонтаном горячая вода, заливая кухню.
– Дато, – позвал мальчик голосом настолько спокойным, как будто ничего не произошло.
– Что? – отозвался грузин из комнаты.
– Здесь что-то сломалось.
– Где?
– На кухне.
– Сейчас приду.
Совсем не встревоженный мирным голосом мальчика, грузин не спешил, что-то делал в комнате свое, а когда вошел в кухню, оказавшись по щиколотку в горячей воде, вскрикнул что-то по-грузински и запрыгал в прихожую за своим слесарным чемоданчиком.
– Ах, кипяток! – приговаривал он. – Кипяток!
Пока грузин обувался в резиновые сапоги, у него промелькнула мысль, как это Батый стоит в горячей воде голыми ногами, когда ему и в ботинках было нестерпимо.
Полчаса понадобилось Дато, чтобы ликвидировать аварию.
В дверь звонили соседи с нижнего этажа, а грузин, занятый починкой раковины, кричал из кухни:
– Знаю! Все знаю! Все возмещу! Авария, понимаете!
Во все время ремонта Батый продолжал стоять в воде и следил за процессом восстановления.
Мельком взглянув на приемыша, Дато вдруг углядел сильно выросшее мужское отличие мальчика, покраснел лицом и, трудясь разводным ключом, буркнул:
– Поди оденься во что-нибудь!
– Зачем? – поинтересовался Батый.
– Негоже голым ходить! Сейчас мать придет!..
– Я – некрасивый?
– Не в том дело, – скривился Дато, затягивая винт.
– А в чем?
