Первые три месяца парня пытались ломать такие же подростки, как и он. Митю били и опять искорежили руку в том же месте, в плечевом суставе. Но Петров слабины не давал и дрался жестоко, используя в бою все средства, вплоть до зубов. Одному из авторитетов он прогрыз бедро до самой артерии. Еще бы миллиметр, и авторитет отправился прямиком на небо. После авторитет долго разглядывал синюю артерию и удивлялся, что из нее вся человеческая кровь может вытечь за полторы минуты.
– Точно? – интересовался он, сплевывая табачную слюну.
– Точно, – подтверждал Митя.
– Откуда знаешь?
– Санитар один рассказывал.
– Значит, если чикнуть перышком, то того?..
– Того…
После этого инцидента Митю перестали трогать, более того, авторитет позвал как-то его ночью к общему столу, на котором помимо закусок стояло несколько фугасов, отливающих зеленым стеклом.
– Пить будешь? – спросили Митю.
– А то.
Сорвали с первой бутылки крышку и плеснули в кружки.
– «Агдам»? – поинтересовался Петров.
– «Три семерки», – ответили ему. – А какая разница?
– Батя мой любил «Агдам».
– Это которого ты топориком кончил?
Митя не ответил и взял со стола кружку, ощутив во рту прилив слюны.
– Ну тогда за помин души папы твоего! – провозгласил авторитет и оскалился. – Душегубец!
Митя выпил до дна. «Три семерки» согрели желудок и сделали голову правильной.
Позже, когда было выпито двенадцать фугасов и выкурено столько же косяков, Митя заснул на нарах и снилось ему, что он грудник, присосавшийся к материнской груди, из которой вместо молока течет чистейший портвейн «Агдам».
Его вырвало на соседа снизу, и тот полночи, матерясь, отмывался в туалете, был засечен надзирателем и избит по полной программе за нарушение режима…
Через два года Петрова перевели на взрослую зону, где он стал простым мужиком. С воли ежевечерне таскали самогон, и в течение восьми лет он потреблял его, словно воду, втайне мечтая о полстакане «Агдама».
Лишь на третьем году лагерей, всего один раз за десять лет, за огромные деньги, скопленные втайне, ему доставили с воли знакомый фугас.
Всех прихлебателей Митя послал на три буквы и наполнил алюминиевую кружку до краев. Только он поднес ее ко рту, только вдохнул масляный аромат, как в барак вошел зам. начальника зоны и, подергивая отмороженным носом, сообщил:
– Слышь, Петров, мать твоя померла!
Митя даже не моргнул. Он опрокинул в себя кружку, выдохнул, зажмурился и отвалился на нары.
– Завтра в карцер! – приказал зам. начальника зоны.
– Фугас изъять? – поинтересовался надзиратель.
– Пусть дожрет. Мать все-таки…
Протрезвел он уже в карцере, когда, студя копчик на бетоне, покрытом изморозью, вдруг вспомнил Катерину. Он вспомнил ее рыжие волосы и поднял руку, как будто хотел дотронуться до материнского запаха. Но рука черпанула пустоты, зато вдоволь – колючей морозом, пахнущей одиночеством и смертью. А еще ему представился Иван Сергеевич, отец, с грустными глазами. И спрашивал батя:
– Ты чего, сынок, топориком меня по голове-то? По лысине? У меня даже волос нету! Митька!..
Петров встал с бетона, размялся, а потом неожиданно сложился пополам, да как побежал, выставив вперед голову, да как треснулся ею о стену, отскочил, будто мячик, и рухнул на пол, окровавленный.
Он валялся почти бессознанным, но лились из похмельных глаз слезы, и сам он не знал, чего это накатило на него море…
А потом срок закончился, отмотавшись до самого кончика.
Его вызвали к начальнику лагеря.
– Скоро? – спросил полковник.
– Чего? – не понял Митя.
– К нам обратно?
– На отца вы моего похожи, – вдруг сказал Петров.
– А я здесь всем как отец! – польщенный, ответил начальник зоны.
– А я своему отцу правую долю мозга от левой отчленил.
Полковник побагровел, но сдержал себя, оставаясь сидеть в кресле.
– Значит, скоро! Ждем тебя, Петров. А уж мы постараемся, встретим тебя!..
Петров вовсе не собирался вновь попадать в зону и быть лишенным портвейна «Агдам». Он устроился работать грузчиком в магазин и таскал ежедневно из винного отдела по бутылке вожделенного напитка.
А еще Митя, проходя мимо школы, в которой когда-то учился, вдруг вспомнил про девочку Жанну и про то, как она выпрыгнула из окна. Он был уверен, что восьмиклассница воспользовалась его советом и превратилась в голубку, чтобы наложить на голову своему отцу-истерику.
– Гадина! – выругался Петров.
Ему вдруг показалось, что он любил ее, а она сбежала таким способом от него и теперь летает где-нибудь под голубым небом, а он через день валяется в луже из собственных отходов.
– Гадина! – озлился Петров вовсе и, дойдя до магазина, вытащил из кармана катушку суровых ниток и сплел из них ловушку, в которую накрошил щедро хлеба.
Этим днем он впервые оторвал голубю голову. Продавщицу колбасного при этом вывернуло селедкой, а сам Митя долго смотрел на свою руку, в ладони которой поместилась сизая головка с радужными глазами.
– Жанна, – произнес Митя и, размахнувшись, забросил голубиную голову за забор.
– Займись сексом! – посоветовала колбасница, отблевавшись. – Агрессию снимает!
– С кем?
– Да баба найдется и для такого, как ты.
– Уж не ты ли?
– Попросишь?
– Сама дашь!
