– Дам, – согласилась продавщица. – Если не больше стакана выпьешь!
– Где?
– Да хоть в щитовой! Там телогрейки валяются…
Они уединились, Митя мазал ее расплывшуюся грудь голубиной кровью и повторял:
– Жанна…
– Не Жанна я, Светка, – поправляла колбасница. – Ты чего суешь мимо, как пэтэушник? Это дело выше находится!
– Жанна…
– Вот заладил! Дай-ка я сама!
Она попыталась помочь своей опытной рукой, но процесс не шел, и колбасница, слегка озлившись, принялась ворчать:
– Допился… Мягкий, как творог… В руки брать себя надо, Петров!
– В первый раз я, – вдруг прошептал Митя и поджал под себя ноги.
– Как это? – привстала колбасница.
– Так. В тюрьму малолеткой попал! Не успел!
Продавщица встала на четвереньки, показывая большую голую задницу.
– Ах ты сердешный! Ну-ка дай-ка я его губоньками!
Она наклонилась над Петровым и только было рьяно зачмокала, как вдруг Митя саданул ее по башке кулаком и зашипел:
– Ты не Жанна, ты сука!
Челюсти продавщицы чуть не щелкнули, лишь профессионализм спас положение и Митя остался с органом, помогающим ему производить в организме обмен веществ.
Колбасница заорала что есть силы, но у Петрова вдруг сделались такие пустые глаза, что она тут же осеклась и стала натягивать одежку, слегка подвывая по-деревенски:
– За что-о-о?.. Я ему… А он мне…
…Петров проснулся оттого, что нечем было дышать. Его рыхлый нос уткнулся в ватную прореху телогрейки и шевелился в подкладке, отыскивая выход. Мерно гудел электрический щит, разводя по магазину энергию, которой совсем не было у Мити.
Мелькнуло слабое подобие мысли: «А не сунуть ли два пальца в щит и подзарядиться?»
Петров поднялся и на слабых ногах вышел из щитовой, кося одним зрачком по углам, стараясь отыскать коллег и отобрать у них стакан портвейна.
У Мити болел выклеванный глаз, и он передвигался по закоулкам магазина злой, как собака.
Когда вонючая птица клюнула его в светлое око, мужики погрузили его, орущего, в пикап и отвезли в близлежащую больницу.
– Родственники у него есть? – поинтересовались в приемном покое.
– Один, как перст.
– Понятно.
Петрова положили на каталку, а санитары заворочали носами от перегарной вони и смрада, исходящего от одежды.
Осмотрел грузчика дежурный врач, совершенно равнодушный к чужим страданиям эскулап.
– С глазиком придется расстаться! – проговорил он на ухо Петрову. – Как же вас угораздило? Драчка?
– Лечи глаз! – прохрипел Митя.
– Никак нельзя сохранить! Может быть, в Америке. Тысяч двадцать-тридцать. Плюс перелет, оплата больничных покоев. А за это время гангрена может случиться!..
– Спасай глаз! – рыкнул Петров и открыл сохранившийся до предела. – Я отца порешил, а тебя, если глаз не спасешь, не задумываясь!..
Врач был равнодушным, но не трусливым.
– Готовьте операционную! – холодно распорядился он и отправился мылить руки.
Про себя он сказал в адрес Петрова: «Ах ты сучок!..»
Грузчику выдали необходимую порцию наркоза, и он отключился, фантазируя голубку с головкой Жанны.
– Скальпель… Сушить… Зажим… Еще… Еще… Сушить… Зажим… Шить…
На следующее утро Петров проснулся слабым, словно в вытрезвителе, и с трудом приподнялся, чтобы разглядеть себя в зеркале.
Половина головы была перевязана.
– Эй! – крикнул он.
В палату вошла медсестра.
– Чего орешь! Звонок есть! – Она поправила пышную прическу. – Ну чего?
– Глаз сохранили?
– Ты же им смотришь!
– Я тебя, сука, спрашиваю, сохранили глаз?!!
– Сам – сука! – ответила сестра. – Стеклянным будешь глядеть на мир! Нашел кого пугать – Семеныча! – Она засмеялась. – Он три года в Афгане глаза выковыривал! А тебе, гниде уголовной, велел передать, что только пукнешь, второго лишишься! Понял?..
Петров понял. На его силу нашлась еще бґольшая сила. Он смирился…
Митя выбрался во двор и по наступившей темноте догодался, что проспал почти целый день.
Он широко зевнул, а затем шарахнулся в сторону, услышав хлопанье птичьих крыльев.
И тут Митя вспомнил.
– Ишь ты, черт побери!
Он вспомнил, что в его квартире под полотенцем лежит грудная девчонка и что лежит она с самого утра и, наверное, померла от голода.
Настроение испортилось.
Митя прошелся по магазинным отделам и сделал злое лицо колбаснице Светке, которая в ответ лишь фыркнула, а затем посмотрела на огромный тесак, воткнутый в батон колбасы, и представила стальной язык вбитым по самую рукоятку грузчику Петрову в живот.
Неожиданно Митя обернулся и быстро приблизился к прилавку.
– Дай молока!
Светка чуть не свалилась от удивления.
– Жажда мучает?
– Дай молока!
Единственный глаз Петрова потемнел колодезным дном, а синюшный язык облизал тонкие губы.
– Тебе сколько? – кротко поинтересовалась колбасница.
– Давай два пакета. И колбасы дай двести!
– Какой?
– Где жира меньше.
Продавщица положила в сумку молоко, а про колбаску поинтересовалась:
– Кусочком или порезать?
Петров задумался.
– Маленькими квадратиками. Как в яичницу.
Колбасница обиделась вовсе:
– Издеваешься?
– Режь.
