– Энигматизм, – выдохнул я. – Способность Чёрной Тени заглядывать в чужие тайны. Вот почему ты хотел, чтобы я пришёл. Вот почему ты до сих пор не уничтожил меня – потому что я энигматист.
Он ничего не сказал, но к тому времени я уже не нуждался в ответе.
– Ты веришь, что благодаря Чёрной Тени я смогу заглянуть в тебя и понять, действительно ли ты Бог!
– Ты сможешь это сделать? – спросила Нифения, отрываясь от очередной книги. – Как оно работает?
– Я… Это сложно. Я не могу включать и выключать энигматизм, как светящийся стеклянный фонарь. Способность требует найти в точности те вопросы, которые нужно задать.
Мальчик показал на разделявшую нас доску шуджан.
– Я обнаружил, что хорошая игра в шуджан всегда порождает множество увлекательных вопросов. Может, сыграем?
Я и не осознавал, как сильно скучал по играм в шуджан с Келишем по дороге в столицу Берабеска, пока не обнаружил, что играю против Бога.
– Я считаю, что в шуджане есть ритм, который освобождает разум, – сказал он, двигая одну из фигур. – Хотя число потенциальных ходов математически ограничено, их всё равно так много, что возникает ощущение, будто возможно всё.
В том варианте шуджана, в который мы играли, каждый из нас контролировал одну из шести сторон доски. Любой мог играть фигурами других четырёх сторон, но, поскольку за один ход допускалось перемещать всего одну фигуру, а противник во время своего следующего хода мог отменить ваш, разумнее было сосредоточиться на собственных армиях. Мы договорились, что с каждым ходом имеем право задавать друг другу вопросы.
– Как тебя зовут? – спросил я, двигая вперёд верблюда.
Хоть и не самый насущный, этот вопрос показался мне разумным началом.
– Воин, – ответил он и добавил: – Садовник. Часовщик, кающийся грешник, це…
– Твоё настоящее имя.
– Понятия не имею. Все в храме называют меня Богом.
– Ты упомянул другой голос, который слышишь в своей голове. Кто он такой? Как он тебя называет?
– Сейчас не твоя очередь.
Мальчик двинул лучника.
– А как ты бы хотел меня называть?
Хотя вопрос казался праздным, у меня возникло странное ощущение, что он своего рода проверка.
«Я никак не хочу тебя так называть, – подумал я. – Я не хочу, чтобы ты существовал. Я не хочу, чтобы где-то были Боги, которые сидят, выбирая судьбы других. Какое право имеет Бог решать мою судьбу?»
– И всё же, – громко сказал мальчик в ответ на мои невысказанные слова, – теперь Бог просит тебя выбрать его судьбу.
Он откинулся на спинку стула.
– Ты так и не ответил на мой вопрос.
Я уставился на доску, обдумывая следующий ход. Мальчик ошибался, думая, что в игре допустимо почти бесконечное количество ходов. Сперва так и есть, но стоит вам сделать первый гамбит, вы начинаете путь, который допускает всё меньше и меньше вариантов, пока, наконец, не остаётся только один.
– Шуджан, – сказал я наконец. – Я хотел бы называть тебя Шуджан.
Улыбка осветила его лицо.
– Шуджан! Да! Мне нравится!
Он потянулся через игровое поле и взял меня за руку.
– Спасибо, Келлен!
Он казался таким довольным, что мне стало неловко, как будто мне полагалось сделать что-то, чтобы скрепить его счастье. Я повернул ладонь так, чтобы теперь мы пожимали друг другу руки, и сказал:
– Приятно познакомиться, Шуджан.
Он тоже энергично потряс мне руку.
– Приятно познакомиться, Келлен!
Потом он убрал руку, и всё его веселье исчезло.
– Твоя очередь задавать вопрос.
– Вчера ты вызвал дождь, – сказал я, снова передвигая верблюда. Обычная стратегия шуджана заключается в том, чтобы ввести в игру как можно больше своих фигур, чтобы окружить противника, но пока я не был к такому готов. – А что ещё ты можешь?
– Когда я был всего лишь младенцем в пелёнках и визири показали меня моему народу с балкона этого шпиля, я обрушил ливень, благодаря которому из засушливых земель вокруг города поднялись сотни тысяч цветов. В следующий раз я явился всем, кто наблюдал за движением солнца и звёзд. Однажды я заставил смолкнуть все звуки в этих краях, от рёва ветра до трепета крыльев бабочек, чтобы все познали момент чистого, безмолвного размышления. Я исцелял больных и заставлял заклятых врагов молить друг друга о прощении.
Пять чудес, каждое из которых соответствовало одному из шести ликов Бога Берабеска: садовник, часовщик, отшельник, целитель, кающийся. Остался только один лик: воин.
«Он сказал, что Проклятие не одно из его чудес, так которое же шестое?»
Тут я понял: ответ очевиден.
«Чудо, которое арканисты всё ещё пишут на его плоти. Чудо, которое объединит секты Берабеска в единую армию, что промарширует по всему континенту».
Я отогнал эту мысль в надежде скрыть её от мальчика, сидящего напротив.
– Как ты узнал, что способен творить такие чудеса? – спросил я.
Шуджан покачал головой. Не моя очередь. Передвинув одну из колесниц на две клетки, он спросил:
– Какова бы ни была моя истинная суть, ты считаешь меня угрозой всему, что любишь. Почему ты не убил меня?
– Потому что я…
