Последний верблюд умер в полдень полностью

Пол был покрыт коврами и циновками, создававшими причудливое сочетание синего, красно-оранжевого, зелёного и тёмно-коричневого цветов. На нём сидел мой сын, скрестив ноги, со странно и неподвижно сложенными руками. Он не повернул головы. Перед ним стояла, пожалуй, самая удивительная фигура, которую я когда-либо видела — а мне приходилось видеть множество удивительных лиц. На первый взгляд она выглядела, будто сложенная или измятая масса тёмной ткани, с какими-то кусками костей или дерева, выступавшими под странными углами. Мой рассудительный мозг понял, что это — человеческая фигура на корточках; но материнское сердце испытало страх, граничащий с ужасом, когда глазам не удалось найти человеческий лик на вершине массы. Затем верхняя часть предмета пришла в движение; появилось лицо, закрытое плотной вуалью, и глубокий приглушённый голос произнёс:

— Молчи. Молчи. Чары наложены. Не буди спящего.

Старшая жена шагнула ко мне, робко положила руку мне на плечо и прошептала:

— Он поистине могучий волшебник, Ситт Хаким — как и вы. Старик, святой человек — он оказывает мальчику честь. Ведь вы не скажете нашему господину? В этом нет ничего плохого, но…

Старый шейх, очевидно, был снисходительным хозяином, иначе женщины не посмели бы ввести к себе мужчину, будь он сколь угодно старым или святым, но ему непременно придётся заметить подобное вопиющее нарушение приличий, если кто-нибудь — например, я — обратит на это его внимание. Я ободряюще прошептала:

— Тайиб матакхафш (Всё в порядке, не волнуйся), — хотя сама отнюдь не считала, что всё в таком уж порядке.

Мне доводилось видать подобные представления на различных каирских суках[50]. Гадание по зеркалу или по стеклу является одной из наиболее распространённых форм прорицания. Конечно же, это полная ерунда: то, что зритель видит в хрустальном шаре, пролитой лужице воды или (как в данном случае) жидкости в ладонях — всего лишь зрительные галлюцинации, но одураченная публика твёрдо убеждена, что прорицатель способен предсказать будущее и обнаружить скрытые сокровища. Часто на предсказателя судьбы трудится ребёнок, ибо считается (простодушно?), что невинность молодости является более восприимчивой к духовному воздействию.

Я знала, что прерывать церемонию — не только грубо, но и опасно. Рамзес был погружён в какой-то нечестивый транс, из которого его мог вывести только голос мага, склонившегося над сложенными ладонями мальчика и бормотавшего так тихо, что я не могла разобрать ни слова.

Я не собиралась обвинять ни бедных скучающих женщин, наблюдавших за церемонией, ни провидца, который, несомненно, искренне верил в свои фокусы-покусы. Тем не менее, я не собиралась сидеть сложа руки и ждать удобного случая. И очень тихо прошептала:

— Все знают, что я, Ситт Хаким — могущественная волшебница. Я призываю этого святого человека вернуть душу мальчика в его тело, дабы ифриты (демоны), которым я приказала защищать моего сына, не совершили ошибку, пытаясь разгадать цель святого человека, и не съели его сердце.

Женщины ахнули от восторженного ужаса. От «святого человека» реакции не последовало (во всяком случае, немедленной), но через некоторое время он выпрямился и широко взмахнул руками. Слова, сказанные Рамзесу, были мне незнакомы: либо какой-то неизвестный диалект, либо бессмысленный волшебный бред. Но результат оказался драматичным. По всему телу Рамзеса пробежала дрожь. Его руки обмякли, капли тёмной жидкости упали в чашу, которую колдун держал наготове. Чаша исчезла в каком-то потайном кармане мятой одежды, и Рамзес повернул голову.

— Добрый день, мама. Надеюсь, я не заставил тебя ждать?

Мне удалось удержаться от комментариев во время длительного и утомительного процесса прощания, вначале — с женщинами, а затем — с шейхом, который настоял на том, чтобы проводить нас до самого входа в дом: наивысшая честь, которую он мог оказать нам. И только когда мы оказались на грязной улице, и дверь закрылась за нами, я позволила словам вырваться. Я была чрезвычайно взволнована, и Эмерсону пришлось несколько раз останавливать и переспрашивать меня, прежде чем он всё понял.

— Из всех проклятых глупостей!.. — воскликнул он. — Ты вообще думал, Рамзес, прежде чем позволить подобное?

— Отказаться было бы непростительной грубостью, — ответил Рамзес. — Женщины так надеялись на это представление!

Эмерсон разразился взрывом хохота.

— Ты понемногу становишься галантным, мальчик мой. Но запомни: потворствовать женщинам далеко не всегда разумно или безопасно.

— Что-то ты слишком легкомысленно относишься ко всему этому, Эмерсон! — воскликнула я.

— Скорее всего, Рамзеса подвигло участвовать в подобном эксперименте любопытство, а не галантность, — ответил Эмерсон, всё ещё посмеиваясь. — Это — его главная черта характера, и ты никогда не сможешь её изменить. Так что будем рады, что приключение, в отличие от многих предыдущих, оказалось безвредным.

— Надеюсь, ты прав, — пробормотала я.