— Вначале я оказался вовлечён в заговор, который мог бы состряпать твой любимый автор Райдер Хаггард, — продолжал Эмерсон тем же хриплым шёпотом. — Теперь мне придётся вступить в состязание с другим персонажем из области фантастики — или, что ещё хуже, из английской сказки. Робин Гуд! Защищающий бедняков от знатных угнетателей…
— Не пойму, на что ты жалуешься, — ответила я. — Именно так ты поступил вчера, и теперь мы понимаем, что маленькая женщина имела в виду. Не удивительно, что её охватило благоговение; она, должно быть, приняла тебя за доблестного и таинственного защитника своего народа. Понимаешь, что это означает, Эмерсон? Никому не известно — ни кто он такой, ни как он выглядит. Это так романтично…
Эмерсон зарычал. Кошка прижала уши и зашипела в ответ.
— Почему ты ждала, пока наступит утро, чтобы рассказать мне, Пибоди? Почему ты не пришла ко мне сразу?
Конечно, в этом и состояла истинная причина его недовольства. Эмерсон отлично всё понимает, но продолжает цепляться за слабую надежду, что каким-то образом я превращусь в одну из тех — к сожалению, типичных для нашего общества — слабонервных барышень, которые с лёгкостью падают в обморок и с визгом бросаются к мужчине всякий раз, когда что-нибудь случится. В действительности он и мысли об этом не допускает, но, как и все мужчины, цепляется за иллюзии.
— Потому что стражник сменился в полночь, дорогой, — ответила я.
— Полночь? Здесь нет такого…
— Это свободный перевод. Какое бы время ни имелось в виду, его наступление было неизбежно, а торопливость, с которой мой гость спешил уйти, подтверждает, что смена караула не сочувствовала ему. Я не хотела насторожить возможных шпионов, отступая от обычного поведения.
— Но ты поднялась с кровати и отправилась искать Аменит-Ментарит — какую-то из этих чёртовых девчонок…
— То, что я вылезла из постели, вне зависимости от причины, не было чем-то необычным. Но помощи от Ментарит — именно от неё — ожидать не следовало, так как я рухнула прямо на неё по пути к… э-э… Она спала так крепко, что даже не пошевелилась.
— Снотворное, — пробормотал Эмерсон.
— Скорее всего. Когда я говорю, что упала на неё, то имею в виду, что действительно упала на неё сверху. И проснулась только утром, как ни в чём не бывало.
Эмерсон задумчиво потёр свой подбородок. Рамзес — свой. Кошка изящно поднялась на лапы и настороженно застыла, подёргивая хвостом и устремив взор на птицу, которая, распевая, раскачивалась на ветке.
Воздух был ещё прохладен и нежен; лилии в пруду сложили скромные лепестки, прикрыв сердца в ожидании ухаживания кавалера-солнца. Везде царили мир и красота. Но я думала о грязных улицах деревни, закрытых домах за ставнями, почти осязаемом зловонии страха.
— Мы не можем уехать отсюда, не попытавшись помочь этим беднягам — прошептала я.
— Очевидно, не можем, даже если хотели бы — последовала кислая реплика мужа. — Попробовать можно, но, прах побери, Пибоди, я не верю, что у этих чёртовых бедняков есть хоть какой-то шанс.
— Определённо больший, чем у правящего класса.
— Они не имеют права носить оружие, — вставил Рамзес.
Он каким-то образом приобрёл — я и спрашивать не хотела, где и от кого — умение говорить, не шевеля губами, чуть ли не на манер чревовещателя.
— У них должны быть инструменты, — настаивала я. — Лопаты, плуги…
— Каменным плугом нельзя сражаться с мечом, мама, — ответил Рамзес. — У правителей есть железное оружие. А обладание железом в любом виде для простолюдина означает смерть.
— Откуда тебе это известно? — спросила я.
— От стражников, наверно, — сказал Эмерсон. — Он для них нечто вроде домашнего любимца.
— Эти люди очень любят детей, — отозвался Рамзес со спокойным цинизмом, от которого у меня кровь застыла в жилах. — Капитан (его зовут Харсетеф) засмеялся и похлопал меня по голове, когда я попросил дать мне подержать его большое железное копьё. Он надеется, что его сын вырастет таким же храбрецом, как и я.
Утром я внимательно наблюдала за рабами, интересуясь, слышали ли они от кого-нибудь из своих о наших благородных усилиях. Следует признаться: меня усердно избегали; улыбки и попытки завязать беседу не принесли никакого результата. Наконец Ментарит с любопытством спросила:
— Почему ты говоришь с
Я прочитала ей небольшую лекцию о правах человека и принципах демократического правления. Я недостаточно владела её языком, чтобы воздать должное этим благородным идеалам, но опасалась, что непонимание было обусловлено в большей степени её предрассудками, нежели недостатками моей лексики. Поэтому я решила прерваться — до более подходящего случая.
