Ишчель сидела в кресле напротив. Она смотрела на него, пытаясь сосчитать количество шрамов, появившихся с прошлого раза. И сбилась со счету, где-то в районе правого плеча. Она ещё о многом хотела поговорить с братом, но, как только открывала рот, мысли путались. Когда вы не видитесь с человеком один день - вам есть что рассказать друг другу. Но, когда прошло тридцать тысяч лет - вы даже не знаете, с чего начать разговор.
На руках у Ишчель был ребенок, укутанный в белую волчью шкуру. Она впервые в своей бесконечно долгой жизни кормила кого-то грудным молоком. Девочка спала. Она не плакала и не ворочалась во сне.
Ишчель гладила её высокий лоб, и поняла, что даже не удосужилась спросить у брата имя этого ребенка. Она посмотрела на Тотля. Ему в очередной раз снился кошмар.
Ему всегда снятся кошмары.
* * *
Кхаа сперва не понял, что произошло. Он услышал крики и собачий лай на улице. Маат встрепенулась.
- Что там такое? - Спросила она.
- Не знаю. Сиди здесь, и дожидайся меня. Или Тотля. - сказал он.
На улице бушевала метель, и горел один из домов. Пламя, раздуваемое ветром, подбиралось к следующему дому, казавшись ненасытным животным. Вдалеке мелькали тени.
Кхаа схватил нож, и почувствовал целую бурю эмоций. Запах крови, первобытный животный азарт, безумную, неукротимую силу. И злобу. Он понял, что случилось, но, ничего не стал говорить жене. Он знал, что рано, или поздно придет тот, кого он так боялся увидеть.
Он пришел. Он был очень похож на своего брата. Телосложение, рост, цвет волос - все было в точности таким же. Вот только лицо. Покрытое шрамами, оно будто застыло в постоянной безумной улыбке. И глаза были другими. Пустыми.
Кхаа понимал, что его племени не выстоять против этого существа (он даже не думал о Ллотре, как о человеке). Он видел, как тот расправляется с мужчинами и женщинами. Видел, как он наносит нечеловеческой силы удары. Как с одного замаха, отделяет голову от туловища. Видел. И понимал. Ллотр не убивает. Он только забавляется.
Кхаа говорил, и практически не слышал сам себя. Но, он верил, что та, к кому он обращается, слышит его.
- Праматерь. Позволь мне умереть быстро, и уйти туда-откуда-нет-обратного-пути. Присмотри за моей Маат, и не родившимся ребенком. Дай им сил не умереть сегодня. И крепко держи мою руку, которой я собираюсь сразиться с твоим первым сыном.
Всё случилось быстро. Большой белый незнакомец двигался молниеносно. Кхаа почувствовал холод в груди, и понял, что кровь уходит из него. Он опустил глаза, и увидел большую дыру в груди. Правой рукой он продолжал сжимать свой нож из черного металла. Дышать было тяжело. Рот заполнился кровью.
Мир перед глазами расфокусировался. Все замерли в неестественных позах. В воздухе зависли брызги крови.
- Праматерь? Ты меня слышишь? Почему твои дети убивают друг друга? Почему Сын Бизона убивает Детей Черного Лиса?
- Ты ведь знаешь главное правило? - произнес голос в его голове.
- Кажется, да. Это единственный дар, который мы получили?
- Да. Всё правильно. Это жертва. И я её принимаю.
Кхаа улыбнулся и почувствовал, как растворяется в темном густом ничто. Оно застилало глаза до тех пор, пока не осталось ничего, кроме тьмы.
Голос.
- Кхаа!
- Да, Праматерь.
- Хочешь услышать окончание истории?
- Да, Праматерь.
- Тогда слушай. Когда Я забрала сердце Белого Бизона, и ушла к ядру земли, где было тепло, Чёрный Лис рассердился. От своей злобы, он иссохся настолько, что его черное каменное сердце выпало из него. Собрав все свои оставшиеся силы, он взял его, и бросил на землю, сотворив последнее своё проклятие:
ГЛАВА 6.
В разные эпохи его звали по-разному: Кетцалькоатль, Локи, Тифон, Шакти, Дахак. Суть оставалась одна. Змей. Серпент. Олицетворение человеческих страхов перед пресмыкающимися, во плоти.
Племя местных людей не просто поклонялось ему. Они ещё и кормили его своими сородичами. Тотль как раз застал ритуал кормежки. Когда стало темно, пришла небольшая группа людей, с коптящими факелами. Одного из людей, не связанного, вели под руки. Двое помощников насильно опустили мужчину на колени, предварительно разрезав и сорвав с него некое подобие укороченных штанов. Из одежды на нем не осталось ничего. Затем, ещё один (Тотль чувствовал, что это был жрец) с деревянной чашей, с рук напоил его пахучей патокообразной жидкостью. Человек закашлялся, но проглотил всё без остатка. Тотль понимал, что жертва добровольно решилась на подобную участь.
