Кажется, резкость Айцуко только что оскорбила его лучшие чувства. Но девушка именно этого и добивалась. Обидевшись, Рэсс оставит ее в покое и даст возможность подумать о Джошуа. Все остальное сейчас ее мало волновало.
— Ты же одна из самых сильных среди нас, — он не отступал. — Ты нам очень нужна, Айцуко.
— Для чего? Ты веришь в Нерожденного? Я тебе не мешаю продолжать. Но неужели, чтобы во что‑то верить, надо собираться всем вместе? А по отдельности что, хуже получается? Похоже на групповое помешательство. Один псих — это просто псих. А если сразу много, можно считать себя обществом сверхразумных.
— Все древние сказания дайонов свидетельствуют о том, что Он должен прийти. И ты сейчас предаешь самое святое, самую суть нашей надежды. Айцуко, подумай сама, ведь ты всегда была такой… убежденной.
— Дурой. Экзальтированной дурой, вот кем. Поклонялась выдуманным чудесам и ничего вокруг себя не замечала. Слушала красивые сказки, развесив уши до земли, и от себя еще кое‑что присочиняла. Пойми, я тогда осталась совсем одна, отец и мама погибли, мне было просто необходимо быть… с кем‑то, чтобы не бояться жить дальше. И я искала виноватого… Это так естественно, когда происходит что‑то ужасно несправедливое, пытаться найти какое‑то разумное объяснение. А его нет. У судьбы нет вообще никакой логики.
— А твои стихи? Вспомни! «Одно желание и Слово в моей кочующей судьбе, и не хочу пути иного, не приводящего к Тебе». Ты посвятила их Нерожденному!
— Я посвятила их…
Джошуа. Конечно. Пусть тогда я даже имени его не знала, это не имеет значения. Предчувствию встречи с ним, которая когда‑нибудь случится. Джошуа, живому, теплому, милому, человеку, а не красивому мифу. «Хочешь, я буду сильным за нас обоих?» Она едва не застонала от тоски по нему, от острого желания дотронуться до его руки. Глядя Рэссу в глаза, Айцуко сняла защиту, так, чтобы он смог мгновенно погрузиться в самую глубину ее существа. Ей стало все равно. Пусть он узнает. От этого ничего не изменится.
— Айцуко… но это же… он же чужак!
— Да.
— Жрецы проклянут тебя. Дайонка, которая способна пойти на такое… даже хуже тех, кто вербуется в наемные шпионы и служит иным расам, за деньги продавая свой дар.
— Да. Когда меня объявят Отверженной, Рэсс, ты тоже не подашь мне руки и будешь совершенно прав. Но это сильнее меня, вот и все.
— Будь он проклят, — воскликнул Рэсс. — Он же погубит тебя! Айцуко, ты не должна…
— Ты ничего не понял?
— Понял, — он обреченно опустил голову. — Ну, что ж, тогда…
— Прощай.
Рэсс развернулся и быстро пошел прочь, ни разу не взглянув назад. Еще бы, печально подумала Айцуко. Считалось скверным знаком, даже если тень Отверженной упадет на тебя, а уж стоять с нею рядом и подавно. А ведь этот парень был ее другом. После гибели ее родителей он оказался единственным тогда, кто сумел по — настоящему поддержать Айцуко, словно взял ее душу в ладони, как маленькую замерзшую птицу, и отогрел теплом своего дыхания, придав ее существованию новый глубокий смысл и возвратив желание жить дальше. Он привел ее в «Возвращение», доверившись своей юной подруге без остатка, хотя отлично знал, чем рискует. Он рассказал ей о Великом Шеннече… и о Нерожденном, таинственным мистическим образом связанном с каменным бессмертным гигантом, прародителем дайонов. Рэсс поручился за Айцуко перед жрецами, служителями этих двух божеств, ввел ее в узкий круг Посвященных. И чем же она заплатила ему за все это теперь? Тем, что просто отвернулась от того, что было свято для них обоих, и зашла еще дальше, предпочтя Рэссу не просто другого человека, но — чужака! Айцуко чувствовала себя настоящей предательницей, отступницей. Рэсс меньше всего заслуживал ее оскорблений! Но что же делать, если ее теплые чувства к нему никогда не отличались от тех, что девушка испытывала, например, к Кангуну? Может быть, Рэсс думал иначе, но видят боги, она не раздавала никаких авансов и несбыточных обещаний, словно зная, предчувствуя, что настанет день, и она встретит кого‑то, кто станет для нее средоточием, центром мироздания — и, увы, это будет совсем не Рэсс. Теперь это произошло. Айцуко остро поняла, что о подобных чувствах лишь глупцы могут рассуждать как о чем‑то безоблачном и прекрасном. Любовь — если это так называется — почти всегда требует множества жертв, пораженный ею человек вынужден делать мучительный выбор, отрекаясь от всего остального, что прежде казалось ему важным и значимым, и даже от самого себя, становясь иным.
Она, словно застыв, стояла на пороге дома брата, на том же месте, где рассталась с Рэссом, прижав к побелевшим прыгающим губам костяшки согнутых пальцев.
— Айцуко, ты еще здесь? А где Рэсси? — удивленно спросил Кангун, распахивая дверь.
— Ушел. У него… дела, — выдавила девушка.
