Последний враг полностью

«…где та мудрость, что снисходит на служителей храма от Бога…» — Никит писал уверенно и быстро. Уже не первый год он предавался этому ежевечернему занятию, непозволительному для жреца, но вполне соответствующему должности храмового библиотекаря и старшего скриптора.

Книги, бесконечное множество книг, из которого добрые три четверти не имели никакого отношения к Великому Хрону, множество противоречащих друг другу идей в этих книгах, сделали Никита скептиком и, что удивительно, тайным приверженцем Кулдорской Ереси. Нет, он во всем был прямой противоположностью Тодоритам, терпеть не мог мрачный фанатизм и все искусственные самоограничения, принятые членами Святого Братства. Просто он склонен был полагать, что Бог един, а его проявления в этом мире бесконечны: начиная от пантеонов богов Короната, Утурана, Тианы, от Хайхора до какой-нибудь последней травинки на обочине дороги. В любом предмете Никит пытался увидеть природу Бога. И, будучи во всем, что касается книг и обрядов, скептиком, в существовании Бога Никит не сомневался.

Где же та мудрость, — спрашивал он сам себя, — пора бы мне стать спокойнее. Почему я вдруг с утра накричал на бедного Туса? Ну, ушел мальчишка из скриптория, не век же ему там сидеть. Чисто и в хранилищах, и в мастерской… Да и читает он немало… Если Всеприсущий подарит мне несколько лет жизни, сделаю из Туса достойного ученого. Максим и Эдуар прилежны, набожны, но и не более того, а Тус — талантлив. Прилежность придет со временем…

Однако рука выводила другое:

«…Сегодня вновь пришлось смирять мне огонь суетности. Суета и мудрость — вещи малосовместимые. Вода в глубоком колодце остается незамутненной, сколько камней туда ни брось, а в луже от малейшего ветра поднимается муть. Дай же, Всеприсущий, мне спокойствия. Если глубины не дано, пусть хоть остаток времени углубит мое русло, пусть хоть немного осядет муть.

Павулу снова было видение, и на сей раз речь его отличалась стройностью. Поначалу я не придавал значения рассказам сновидца, длинным и путаным, как волосы на его голове, полагая, что они целиком касаются личных отношений Павула с Богом. Теперь же все больше понимаю, о чем, собственно, записал несколько дней назад, что есть нечто провидческое в снах этого отшельника…»

Никит положил стил на рубчатый край морской раковины, в которой, словно любопытный глаз, темнело озерко чернил марры. Он снова увидел жуткую картину: ущелье, и на самом дне, среди серых глыб, распластавшись лежит человек, и снова в ушах библиотекаря заскрипел голос Павула: «Видел я человека в одеянии монашеском, летящего, как птица по небу, и скалы под ним были похожи на острые копья. Человек сей вдруг колесом свернулся и вращаться начал. И видел я колесницу небесную, запряженную драконами огненными, и золотой младенец сидел в колеснице. А монах, в колесо превращенный, навстречу ей покатился. И схватил его младенец ручкой, но тут же бросил, как бы ожегшись или уколовшись. Колесо уже вновь приняло обличье человеческое и упало на скалы…»

Таков был сон Павула, а на следующий день нашли монахи Робера, отправленного Эантом в Кор. Видимо, он, выбрав из двух путей более короткий, пошел по верхней тропе и, поскользнувшись, упал в ущелье. Скалы же, под которыми он разбился, так и назывались: Большое Копье и Малое Копье.

Никит снова взял стил: