— Сколько же я об этом мечтал, боже мой… — И, видимо для наглядной демонстрации того, как долго мечтал, в руку вцепился намертво. Поцелуи становились все настойчивее.
«Скажи в сотый раз сама себе, что пусть он хоть прямо сейчас Маню жарит…»
Я себе, оказывается, говорила об этом с того момента как Элеонора доложила, что в Красноярск Дима с Машей поехали вместе. А может, даже раньше говорила. С той первой встречи в супермаркете.
Петя целовал руку, увлекаясь все больше. А я вроде и готова была к такому, но все равно растерялась как-то. Выдернуть ладонь с восклицанием в духе оскорбленной невинности: «За кого вы меня принимаете?!» Глупо. Нам давно не по шестнадцать лет.
Зазвать на ночь глядя в гостиницу мужика, который к тебе неровно дышит, и ждать, что будешь с ним до утра детские годы вспоминать — по меньшей мере наивно, тут Элеонора права. Как и в том, что если я сейчас Петю прогоню — фигу получу, а не отслеживание блудного мужа. Это в школе Пете моих прекрасных глаз хватало, а сейчас-то он явно на другие части тела рассчитывает. И надо быть такой дурой, как я, чтобы за веру в людской альтруизм цепляться. Петя — не Димка, бескорыстно помогать не станет. Десяти минут не прошло, а он уже — быка за рога. Точнее, меня за руку…
Блин, да чего я терзаюсь, в конце-то концов? Не я ли три часа назад думала о том, как заберу Костика, уеду и новую жизнь начну? Если Диму старая так не устраивает? Да он со мной, может, мысленно развелся и на Машу поменял! А может, и физически успел поменять — черт его знает. И никакая это даже не измена получится… Из-за кого вся фигня закрутилась, вообще? Кого эта жуткая тварь преследует — меня, что ли? Я Димку сейчас, можно сказать, спасаю, — так о чем тут думать?
Пока я себя уговаривала, Петя встал с кресла. Сел на корточки передо мной, схватил обе руки. Расцеловал. Потянулся за стаканом, передал.
— Нервничаешь, да?
— Немножко. — Я вцепилась в стакан, как в спасательный круг. Отхлебнула. — Я… впервые в такой ситуации.
— Понимаю, как никто. — Петя приложил руку к сердцу. — Веришь — я тоже никогда жене не изменял. Но ты позвонила, и во мне будто перевернулось что-то. Как на крыльях сюда летел, мечтал тебя увидеть. А увидел — напрочь крышу снесло. — Он снова потянул мою руку к губам. — Прости.
Врет, конечно, что жене не изменял… Ну, да какая мне разница? Он ведь мне даже не сказать, чтобы противен. Просто… странно как-то, что ли. Сколько лет ко мне никто, кроме Димы, не прикасался. Я подумала и залпом допила то, что было в стакане. Петя сноровисто налил еще.
— За любовь, не знающую времени и расстояний! — Он взял стакан, поднял меня с кресла. — Ну, на брудершафт?
— Мы с тобой вроде и так на «ты».
— Ну, настолько на «ты» мы еще не были. — Петя уверенно обвил мою руку своей. — Давай, до дна!
Я выпила. Когда к губам прильнули его жадные губы, в голове по-дурацки прокрутилось: куда же стакан-то девать?
А целоваться Петя умел — должно быть, за столько лет было время напрактиковаться. То ли его умение подействовало, то ли мне шампанское в голову ударило, но я поняла, что отвечаю. И что зажатый в руке стакан обниматься не мешает. Ну, почти.
— Пообещай…
— Что? — Рука, скользнувшая мне под водолазку, замерла.
— Что завтра позвонишь и поможешь мою родственницу найти.
— Ох, да не вопрос. — Петя с облегчением выдохнул. Решил, кажется, что я жениться попрошу. — И почему — «позвонишь»? Я планировал до утра остаться. Не такой дурак, чтобы счастье упускать. — Он снова впился в мои губы.
Блин, да гори оно все… Я ухитрилась извернуться, чтобы поставить стакан на столик. Сопротивляться не хотелось. Голова кружилась, показалось, что мне опять шестнадцать лет. Я свободна. Я — кошка, которая гуляет сама по себе. С кем хочу, с тем и целуюсь. Если глаза закрыть, так вообще…
Меня раздевали. Стянули водолазку, теребили застежку джинсов. А потом почему-то перестали раздевать.
Я открыла глаза.
Петя застыл в странной позе — голова запрокинута, руки повисли вдоль тела.
— Все нормально? — вырвалось у меня. Ширинка у Пети бугрилась. Вопроса глупее в такой ситуации не придумать, честное слово.
Петя странно дернулся. Поднял голову — медленно, как будто вместе с ней мешок цемента поднимал. Покачал головой в разные стороны. И уставился на меня. Слишком знакомыми пустыми глазами уставился.
Я завизжала.
Отпрянула, вскочила с ногами на кровать. Схватила водолазку, прикрылась.
— Не надо кричать, — со знакомым, будто душат, сипом проговорил Петя.
Я снова завизжала. Он двинулся ко мне. Я рванула к двери. Он, с неожиданной прытью, наперерез. Дернул за руку, повалил на кровать. Придавил телом — тяжелый, зараза. И не вывернуться никак. Равнодушным, без интонаций, голосом повторил:
— Не надо кричать.
В дверь постучали:
— У вас все в порядке?
Надо же. А я-то думала, они тут и не такие вопли слышали.
— Скажи, что все в порядке, — прохрипел «Петя». — Или Костика убьют.
— Врешь! Ничего ты Костику не сделаешь!
— Ты не можешь этого знать наверняка.
