Мне казалось, что это даже хуже, чем если бы он умер. О мертвых помнят только хорошее и понимают, почему они больше не говорят с тобой.
Не то, чтобы до этого он уделял мне внимание, и я получала всю любовь, которую, безусловно, заслуживает любой ребенок, но ради редких «моя девочка», «умница, дочка» и «люблю тебя», я готова была стерпеть любой холод с его стороны, лишь бы хоть иногда слышать эти слова.
Но теперь…
Всепоглощающая тоска и чувство ненужности.
Мама тоже после этого замкнулась, сосредоточилась на работе и почти не обращала на меня внимания, была полностью сосредоточена на себе и говорила только о своих проблемах, обесценивая мои.
Иногда эти оправдания моему поведению казались мне недостаточными, но иногда… случалось то, что случилось и теперь.
А если добавить к моим отцу и матери еще и отсутствие друзей, хотя бы одного, с которым можно было бы поговорить обо всем, то становилось совсем тоскливо.
У меня были друзья, так называемые… для которых я тоже была свободными ушами и была нужна только тогда, когда дела у них шли плохо.
Я лежала в холодной постели на спине и смотрела в потолок, ожидая, когда сон возьмет надо мной вверх, но он все не шел.
Лечь на бок или как–то пошевелиться было невозможно, потому что порезанные места тут же ослепляла яркая вспышка боли, из-за которой я могла даже громко стонать, когда нечаянно терлась увеченными местами о постель или делала резкие движения.
Я прокручивала в своей голове жизнь, сегодняшний вечер, и мне становилось нестерпимо больно. Из глаз тонкими струйками, уже по привычным местам, которые все время шелушились, побежали слезы. Они затекали в уши, немного заглушая мир, затекали туда неприятно и холодно, пробивая мурашки сквозь кожу.
Сон все не шел.
Это было самым страшным, потому что приходили мысли, от которых мне успешно удавалось скрыться на протяжение всего дня.
Не помню, когда я в последний раз нормально спала. Таблетки помогают только если не заниматься самокопанием.
Я размеренно дышала, прислушиваясь ко вдохам и выдохам.
– Ева? – мамин голос раздался так неожиданно, хоть и очень тихо, что я подскочила.
Наверное, из ванной. Я же все убрала, она не может ничего подозревать, верно?
Я вжалась в подушку и прислушивалась к звукам за пределами комнаты. Все было тихо.
Предприняла еще одну попытку заснуть, но сердце эхом билось в матрас и сводило меня с ума.
Самым верным решением теперь было встать и отварить ромашку с мелиссой либо пустырник, взять какую–нибудь книгу и сидеть с ней, пока не подействуют таблетки.
Что-то они сегодня долго. Должно быть, из-за сильного перевозбуждения.
Когда я встала, стены немного кружились. Я включила свет и стала искать в коробке книгу, с которой мне бы хотелось провести ближайший час.
Когда мои руки наткнулись на обложку книги, которую давал мне Адам, я беззвучно закричала и отскочила в сторону.
Книга снова упала на пол, и из ее корешка текла… кровь. Я готова поклясться, что это была кровь.
Они точно что-то мне подмешали. Употребляют наркотики, а потом говорят, что существуют высшие сверхъестественные силы. Мне, по крайней мере сейчас, хватает рассудка, чтобы понимать, что все это – галлюцинация.
Где-то на задворках сознания копошились мысли о том, что надо бы постараться не разбудить маму.
Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов с резкими выдохами.
Когда я посмотрела на пол, там лежал сборник стихотворений Бродского. Ничего необычного, но это я бы читать сейчас точно не стала, станет еще тоскливее. Бросив книгу назад в коробку и отправившись на кухню, я поняла, что в принципе не хочу больше прикасаться к каким бы то ни было книгам сегодня.
– Ева.
Так, интересно, мама зовет меня на самом деле или это мне тоже кажется?
В груди разгорелся какой–то неприятно–томительный жар, от которого кружилась голова.
Несмотря на свое состояние, я решила проверить маму, надеясь, что она ничего не заметит.
В комнате ее не было. Значит, она все же в ванной. Наверное, я что-то забыла убрать. Обычно, в каком бы я ни была состоянии, таких оплошностей со мной никогда не случалось.
В ванной горел свет, почему–то издалека отдававший красным, и когда я заметила это, мне стало не по себе.
Под дверью замаячила тень, и я напряженно ждала, когда мама снова меня позовет, но она не звала.
Я потянула дверь на себя за ручку, вглядываясь в то, что могло бы вызвать это странное красноватое свечение, и пришла к выводу, что и это тоже бред.
Как и тень. Мамы не было и здесь.
Но где же она тогда?
– Ева.
Позвонили в дверь в то же время, в которое было произнесено мое имя, и голос я бы точно никогда уже не распознала, если бы не отчетливое воспоминание, принадлежавшее не мне, как будто чужое, но дарованное кем–то (а может, и ниспосланное проклятием).
Странные мысли. Тоже не мои.
Так, дверь. Кто–то звонил в дверь.
По коридору я шла, опираясь на стену, потому что перед глазами хаотично танцевали красные точки, вызывавшие головокружение и тошноту.
Я хотела посмотреть в окно, но не увидела ничего, кроме пугающей черноты. Возможно, я сплю.
