Я думала, накалять меня на медленном огне начнет уже Марсель Павлович, таким взмыленным и уставшим он выглядел, когда я его рассмотрела вблизи.
Но ошиблась, и 451-й градус по Фаренгейту решил отложить моё сожжение либо делегировать его более беспощадному. А водитель лишь включил мне успокаивающую музыку, без туповатых битов, качей и прочей модной мишуры. Марсель Павлович не пытался быть своим в доску, он старался мне помочь, это ценю больше!
За всю дорогу мужчина не проронил ни слова, и мне уже казалось, что это он от злости или разочарования. Но в какой-то момент я почувствовала, что он не сердится на меня. Просто сосредоточен на своём. Я хотела спросить, прилетит ли ему за моё легкомыслие, но не решилась. Узнаю у мамы, обязательно.
Мы въехали в коттеджный поселок, и меня окатила волна волнения, мне чуть ли не впервые в жизни было страшно возвращаться домой.
Марсель Павлович притормозил около самых ворот, которые ещё оставались закрытыми.
— Мия, Леонид Матвеевич разузнавал у меня про тебя. — А вот и обух, а вот и новость.
— Про лицей, да?
— Не только, про всякое. Но про лицей больше, да. Точнее про настроение после уроков.
— Да, ожидаемо. Эндшпиль всем сам растрезвонил, какие подковырки устраивал. Теперь на меня смотрят то с сожалением за что-то своё, то с откровенной жалостью…
Я нервничала и не находила покоя рукам, расковыряла давно и больно зреющей прыщ на щеке. Но даже эта внезапная и яркая боль не отрезвила мысли.
— Я не рассказал про него. Но ты будь, пожалуйста, осторожнее и внимательнее. Мне показалось, что Леонида Матвеевича задело за живое, он слишком уж взялся раскрутить это дело.
— Но ведь всё в прошлом. Вот чего они… — На глазах навернулись слезы, и я не смогла договорить.
Марсель Павлович достал из нагрудного кармана платочек и протянул его мне. Этот жест такой легкий, такой естественный, но в то же время давно забытый из-за этой своей естественности, так меня покорил.
Есть в мире правильные вещи, слова, жесты. Я ведь их вижу, понимаю. Тогда и сама смогу поступать так же. Обязательно смогу!
Не хотелось больше плакать, жалеть себя. Подумаешь, навалилось. Подумаешь, прижало. Всё моё, всё мне, не отдам, не передам, не избавлюсь. Справлюсь.
И вспомнился стих Вероники Тушновой.
Да, главное не оступиться в конце, а у меня сейчас самое что ни на есть начало.
Мы въехали домой. И там меня ждало ещё одно потрясение.
Прямо на дорожке, ведущей к крыльцу дома, стояла Ульяна. За спиной рюкзак, а рядом большой чемодан. Сердце кольнуло предчувствие, я даже не сразу смогла отстегнуть ремень.
— Ульяна куда-то уезжает? — Спросила я Марселя Павловича, который хотел было уже выйти из машины.
— Да. Её тоже спрашивали о тебе, она, как и я, пыталась держаться, но Ольга Леонидовна некстати проходила мимо и всё выдала. Про то, что помогала, про то, что давно уже знала. И всякое из той же оперы… — Такой расстроенный, убитый голос.
Меня и саму, казалось, ранили в грудь копьем. Ранили и смотрят, как вытекает кровь, как тлеет жизнь.
Ольга!
Ядовитая, гремучая, злопамятная тайпана!
Мы знали, что так будет. Знали, но надеялись, обойдется. Но с ней нельзя играть честно, ей нельзя доверять, она само воплощение надменной пакости.
Я представляю, как рассердился отец, когда узнал, что Ульяна меня покрывала. Конечно, это же такое преступление не сдать ту, что просила никому ни слова!
Я вышла из машины и побежала к Ульяне. На ней лица не было, стояла задумчивая, печальная. Её тоже ранили, в самое сердце. Я знаю, чувствую это.
Не нашла слов, их не было, да и смысл говорить на ветер. Если получится отвоевать — обязательно отвоюю, а сейчас могу пока только обнять.
Мы стоим с ней, и никто из нас не в силах разжать объятия. Мы росли вместе, я её знаю и помню столько же, сколько и отца. И я просто уверена была, что они с мамой — неотъемлемая часть нашей семьи. Семьи, в которой стараются поддержать и защитить, а не собак всех спустить…
— Ульяна, прости меня. Прости, пожалуйста. Я должна была предотвратить этот произвол. Прости меня…
— Мия, не нужно этого. Лучше я, чем мама. Мне нужно двигаться дальше. Леонид Матвеевич не выгнал меня на улицу, он порядочный, поэтому я не могу проклинать. — Она отняла руки, встряхнула меня и заглянула прямо в глаза. — Даже теперь ты будешь не одна, Мия! Я спрятала кое-что у тебя в комнате. Когда придёт время, ты вспомнишь и найдешь.
Я нахмурилась, совсем не понимая, о чём она говорит. И почему так вдруг серьезно?
Но Ульяна посмотрела мне через плечо, кивнула и, не прощаясь, ушла. Я обернулась, когда девушка уже сидела на пассажирском сидении. Марсель Павлович забрал чемодан и убрал его в багажник.
Машина тронулась, медленно и аккуратно выехала со двора. Последний взгляд, который поймал решительный её, и всё. Всё!
Это черта, Оля! Зря, очень зря ты её решила перейти. Даже не перейти, а нагло, играючи стереть носочком своего ботинка.
