Скоро Массимо вернется домой, обнаружит, что я совершенно не готова, и непременно выдаст очередное: «Ты хоть представляешь, сколько мне приходится вкалывать, чтобы содержать в роскоши твою ленивую задницу?» Чем сразу положит отпуску не лучшее начало. Он уже швырнул документы Сандро на стол и предупредил меня: «Даже не мечтай увильнуть».
Но теперь, когда мысли разбегались, как кролики при звуке выстрелов, трудно было не искать пути отхода. Как и трудно не задаваться вопросом, какой была бы жизнь без Массимо и его изменчивых настроений, непредсказуемых, как английская погода. Но я снова, как и сотни раз до этого, подавила малодушные мысли и сосредоточилась на отпускных потребностях, стараясь предусмотреть каждую. Ведь любая оплошность, любой забытый солнцезащитный крем, шляпа или адаптер станут просто еще одним свидетельством моей «врожденной тупости».
Вздохнув, я заставила себя забраться на пыльный чердак. Стоило безобидным синим чемоданам на колесиках оказаться у меня в руках, как в голове завертелись кадры из фильма ужасов о прошлых отпусках. Сандро сжирали комары, в чем, разумеется, была виновата я, поскольку разбавила итальянские гены непрокусываемости своей английской бледностью и чувствительностью. После того как Массимо зло высмеял мой вид в купальнике, я придумывала всяческие увертки, лишь бы не раздеваться. В семь часов вечера Анна резко меняла привычную точку зрения и принималась настаивать, чтобы Сандро не ложился спать до полуночи: «Мы же сейчас в Италии», а на следующий день мне приходилось разбираться с последствиями. Массимо выходил из себя, потому что Сандро стеснялся попросить по-итальянски клубничное мороженое. Кейтлин прекрасно играла в «Эрудит», даже мокрые волосы прихватывала шикарной заколкой, и ее гладкая кожа золотилась бронзовым отливом, а у меня шелушился нос и шевелюра от влажности вилась мелким бесом. Франческа дельфином носилась туда-сюда по всему бассейну, а Сандро орал благим матом, пытаясь выбраться из лягушатника. Массимо наотрез отказывался есть макароны, когда была моя очередь готовить, и уверял, что его тошнит, а потом шипел на меня за «отвратительную английскую кашу без соли».
В воспоминаниях были разбросаны и крохи нежности, крупицы одобрения, за которые я цеплялась. Вот муж поднимает мне подбородок, смотрит в глаза и произносит:
Едва я вытащила чемоданы с чердака, как в дверь постучала Мэгги. Без своей обычной улыбки во весь рот, явно напряженная. Неужели она уже собрала все свои любимые пестрые вареные футболки и прочие отпускные наряды?
– Можно зайти на минутку?
Я отступила и махнула ей рукой, хотя на самом деле не хотела впускать, намереваясь заняться сбором вещей до возвращения Массимо.
Волосы у Мэгги были растрепаны сильнее обычного, а хлопковый топ выглядел так, словно его выудили со дна бельевой корзины. Она накручивала на палец локон, будто собиралась сказать нечто такое, что мне, возможно, совсем не захочется слышать. Я принялась рыться в памяти, пытаясь припомнить, где и когда могла ослабить бдительность и фрагменты каких истин невестка собрала по кусочкам, пока я пыхтела, раздумывая, не переключиться ли на четвертую передачу. Не довериться Мэгги было невозможно: ее природная сердечность притягивала, давая ощущение, что эта женщина все понимает и не норовит со скрытым высокомерием дать тебе почувствовать, что на твоем месте справилась бы лучше. Ее суждения не пытались отыскать, а то и пробить в чужой броне щель, надеясь найти богатую почву и пустить корни. В отличие от Фаринелли, для которых любое постороннее мнение означало, что ты плохо слушала их убедительные аргументы.
Взгляд Мэгги скользил по моему лицу, язык нервно облизывал губы. Я хотела остановить ее, прежде чем она задаст тот самый вопрос. Если бы меня спросили вслух, почему я терплю Массимо, почему не бросила его, хотя он методично разрушает мою личность, пока не останется лишь набор условных рефлексов «да/нет/прости», – не знаю, смогла бы я и дальше разыгрывать спектакль семейной гармонии и счастья. А если я больше не смогу притворяться, что тогда? Последствия будут настолько ужасны, что их лучше даже не даже представлять.
Сердце зашлось от одной мысли о борьбе за Сандро. Ради победы Массимо пойдет на все. А вдруг мне действительно придется бросить сына? Тогда ему останется, стиснув зубы и кулаки, чтобы не плакать, наблюдать, как я – единственный человек, который может его защитить, – ухожу или уезжаю прочь. Я не могла такого допустить.
И поэтому принялась старательно выпроваживать Мэгги, пока ее вопрос еще не вырвался наружу и не заставил меня взглянуть прямо в глаза безумию моей жизни.
