Впрочем, переправа обошлась без происшествий. Течение порядком снесло эти трудно управляемые транспортные средства к югу, но это было не страшно. Главное, что после полуночи все оказались на другом берегу, и когда плоты были разобраны, к восходу солнца ещё оставалось несколько часов. Греф не принимал участия в процессе уничтожения средств переправы. Едва люди сошли на берег, он тут же отправился в лес.
Ещё во время возвращения из похода наметилось некоторое взаимопонимание, что ли, между человеческой и звериной частью его души. Он начал замечать, что во многом его действия стали основываться на инстинктах, и, самое главное, это его совсем не беспокоило. Всё как‑то упростилось. Хотелось есть — он искал пищу, не дожидаясь обеда. Уставал — старался лечь и поспать. Картина окружающего пространства открывалась человеку всё больше и больше: звуки, запахи и ощущения сразу же вызывали в сознании полноценные образы животных или предметов, сообщали о грядущих изменениях в погоде и т. д. Только когда дело касалось социальных аспектов жизни в обществе, на пути инстинктов возникали барьеры человеческой морали. И странным образом это совсем не отобразилось на способности размышлять над вполне абстрактными вещами, понимание которых, как он помнил из опыта прошлой жизни, зверю не доступны.
Но проверить, коснулись ли эти изменения и второго его обличия, возможности пока не выпадало. Это настораживало: до сих пор превращения происходили, по большей части, спонтанно. Он только нащупал ниточку, которая позволяла, теоретически, запустить этот процесс. Этой ниточкой являлись сильные чувства, желание драться, которые возникали при мыслях о врагах. Но сказать, что это срабатывало со стопроцентной гарантией — означало приукрасить правду. Кроме того, в последний раз ему удалось превратиться не только в зверя, а в самого настоящего оборотня. И было под большим вопросом, сумеет ли он повторить это достижение.
Размышляя о причинах такого состояния дел, Греф пришёл к выводу, что всё дело в ритуале: он не был доведён до конца. Шаманы племени Волков никогда бы не оставили оборотней бесконтрольными. В этом случае это было бы уже не оружие, а одна сплошная проблема. Монстры, с которыми он сражался в ночном лесу, не имели с людьми практически ничего общего, за исключением некоторых общих очертаний фигуры. Исходя из этого принципа, можно было бы причислить к человеческому роду обезьян: две руки, две ноги, голова — вот и человек. Но вот то, что скрывалось под телесной оболочкой, было абсолютно звериным. Причём не просто звериным, а принадлежащим бешеному зверю. Монстры существовали только для того, преследовать, убивать и жрать. Но при всём этом они подчинялись приказам. Значит, шаманы умели их подчинять. Судя по всему, они одновременно заставляли плоть оставаться в самой смертоносной из трёх форм — в форме огромной мутированной обезьяны, которая была лишена свободы выбора.
С самим же Грефом дела, скорее всего, обстояли куда сложнее. Почти незаметный рисунок шрамов на теле, по всей видимости, и являлся причиной такой пластичности плоти. Другое дело, что сама его душа состояла как бы из двух частей, каждая из которых могла самостоятельно принимать решения. Очень похоже на раздвоение личности, но в отличие от шизофреников здесь была одна личность. Время, проведённое в облике зверя, точно так же откладывалось в памяти, как и время в человеческом теле. Мир, правда, воспринимался по иному, но только и всего. А вот появление третьей формы навело на тревожные мысли: если две части его души, в конце концов, сольются, то не превратиться ли он тогда окончательно в то опасное существо? Основания для опасения были: человеческое тело постепенно изменялось. Мышцы становились больше и крепче, реакция быстрее, да и волосы на теле гуще. Хорошо, что ещё лицо не начало обрастать сверх меры.
Превратиться в зверя не составило проблем. Достаточно было удалиться от людей настолько, чтобы осознать опасность ночного леса для одинокого невооружённого человека. Сразу же возникло желание поохотиться, но удаляться было нельзя. На берегу реки находилась его стая, которую следовало вести за собой и защищать. Однако неосторожный грызун, довольно крупных размеров, был мгновенно задушен, разорван и съеден.
Вскоре люди построились в колону, которая направилась в лес. Зверь то двигался впереди, указывая путь идущему во главе отряда воину, то отставал и проверял, нет ли позади какого ночного хищника. Несколько раз он уходил в сторону от отряда и грозным рычанием предупреждал больших кошек о необходимости держаться подальше. К утру, зверь уже порядком устал, его мучили голод и жажда.
Сначала женщины и дети испуганно застывали, когда из темноты появлялась светлая тень большого хищника. Но постепенно они привыкли, и даже начинали волноваться, когда он, по их мнению, слишком задерживался. Воины, знакомые с оборотнем ещё по походу, держались вполне уверенно.
