Он видел, что травинки, по которым он шел, сухие, пожелтевшие на концах, что трава не равномерно зеленая, а состоит из множества таких четко очерченных травинок. Что с каждым днем листья на кустарниках немного меняют цвет. Он не помнил, чтобы когда-нибудь все так быстро изменялось осенью. Осень всегда наступала постепенно, неделя за неделей зеленое понемногу становилось желтым, желтое — красным. Теперь же он замечал, как все становится другим с каждым часом, на протяжении дня. Все менялось, все умирало, чтобы никогда не стать тем, что было.
Чжамуха часами смотрел в неподвижные воды озера. Если бы Темучжин позвал его сейчас, просто вернулся бы за ним и сказал: прости, брат, что было, то было, поехали, — Чжамуха, не колеблясь, поехал бы с ним опять. И ненавидел себя за это. Темучжин никогда не вернется, как он решил, так теперь и будет. «Так бывает, — подумал Чжамуха, сжав зубы. Он не заметил, что уже давно идет по степи, жуя травинку. Скачка недостаточно его изматывала. — Да, так случается. Теперь как будет, так и будет».
Темучжин видел, что с Чжамухой что-то происходит. И все это вместе: беременность Борте сейчас, сразу после плена, ее сон. Потом она не захотела видеть Чжамуху.
А этот поход… Друг или не друг, а такого свидетельства простить нельзя. И при этом он засматривался на Борте. Темучжин замечал, что он подъезжает к ней, говорит о чем-то. Раньше он с ней так часто не беседовал. А теперь? Почему теперь?
Этого Темучжин не забыл и много лет спустя, когда он уже был Чингис-ханом. Когда он казнил нукеров, предавших Чжамуху, и его самого. Нукеров он казнил бы в любом случае, предателям нельзя доверять. Но дело было не только в этом. Он хотел, чтобы Чжамуха ушел с лица земли, чтобы и память о нем пропала. О нем, который не только знал о тех событиях, — знали многие, с этим ничего нельзя было поделать — но теперь оставался единственным их участником. «Одни предатели кругом, одни предатели», — вздохнул Чингис-хан, когда ему доложили, что Чжамуха после долгих часов казни все еще жив.
Субетай привык к тому, что его путают с Джучи. Джучи был младше его на год. Но когда мальчики подросли, незнакомые думали, что старший брат — это Джучи, резкий, быстрый, жесткий.
Чингис-хан почти год, до рождения второго сына, присматривался к Субетаю. Старался найти в нем себя. Мой? Нет? Точно можно было сказать только то, что мальчик похож на Борте.
— Красивый мальчик народился. Крепкий, красивый, — приговаривала Хоахчин. — А у нас все такие будут. Да? У нас-то других и не будет. У нас других и нет никого, все красавцы, да? Вот так, вот так, — и брала его за ручку, вела посмотреть, как мать доит кобылицу. Борте тогда была уже беременна.
Джучи лицом был тоже похож на мать, но характером пошел в отца. Настолько, что иногда казалось — это не мальчишка требует чего-то, а сам Чингис-хан.
Второй сын был совсем другим, настоящим внуком Есугая — быстрым, решительным. Его нельзя было предоставить самому себе, как Субетая. Джучи требовал внимания.
И еще — у него были серо-зеленые глаза, с желтым ободком вокруг зрачка. Как у Чингис-хана. Как у всех в роду Борджигинов.
Когда приезжали гости, первым выбегал посмотреть Джучи. Его всегда было слышно и видно издалека, этот мальчишка не мог усидеть на месте.
И со временем многие стали забывать, что есть первый, старший сын, Субетай. Когда говорили о старшем сыне Чингис-хана, было ясно, что речь идет о Джучи.
Борте была осмотрительной, когда ей хотелось приласкать Субетая. Вдруг кто-нибудь захочет это как-то пояснить. Поэтому ее любимому сыну доставалось меньше ласки, чем другим.
В детстве Субетаю иногда казалось, что мать как будто хочет что-то сказать ему, но не решается. Ему было от этого немного не по себе. Может быть, она собирается его пожурить? Он старался уйти. Но это время миновало, и когда он стал старше, мать смотрела на него ласково и тепло: боль прошла, осталась благодарность.
Субетай любил лежать под деревом и смотреть вверх. Солнце проглядывало через листья, свет получался золотым и зеленым. Субетай чувствовал себя под надежной защитой, как будто никто его здесь не видит и никогда не найдет.
Однажды, спрятавшись так под рябиной, Субетай заметил, какие у нее корни. Толстые, изогнутые, с корой, такой же гладкой, как кора ствола, они, извиваясь, впиваются в землю.
Субетай думал: деревья никуда не ходят. Они стоят, вцепившись в землю корнями. Ходим мы. А они видят, всегда, как мы проходим мимо. Они живут так долго… Они же все знают про нас! Он ужаснулся.
Субетаю было легче одному, чем с другими. Вся эта беготня, крики, это было таким неважным по сравнению с деревьями, травой, облаками, пылью под ногами — она везде разная, эта пыль, почему?
— Наш Субетай опять спит с открытыми глазами! — смеялись братья.
Субетаю нравилось стрелять из лука, в этом он был лучшим. Однако было видно, что растет не воин. Не такой сын должен был родиться у Темучжина в год, когда его избрали Чингис-ханом.
