Эта история быстро стала достоянием всех друзей Мухсина, и над нею в Кабуле долго смеялись. Вот ее-то и напомнил он мне, показав испорченный мышами халат. Мы пошутили по этому поводу, посмеялись. Но вскоре разговор коснулся серьезных тем. Началось опять-таки с Амануллы-хана. Мухсин повторил свою точку зрения: одному человеку, кем бы он ни был, нельзя вручать судьбу страны.
— Кто он такой, Аманулла-хан? — спросил Мухсин и сам же ответил: — Такой же эмир, каким был его отец, такой же монарх! Он сам формирует правительство, командует войсками, издает и подписывает законы, — в общем, все права и вся сила в его руках. Никто не может ему возразить! — На лбу Мухсина от волнения вздулись вены. — Напомню тебе, Равшан, слова Людовика Четырнадцатого. Он сказал: «Государство — это я». И был прав! Потому что там, где есть монарх, демократии быть не может.
— Постой, постой, — спокойно прервал я. — Но ведь и монархи бывают разные! Мы своими глазами видели, как правил покойный эмир Хабибулла-хан, как старался он во всем угождать англичанам и заботился лишь о том, чтобы получить от них лишнюю подачку. Но Аманулла-хан… Он же в первый день коронации объявил, что не намерен угождать англичанам, а наоборот, не вложит меч в ножны, пока не добьется полной независимости Афганистана от Великобритании. И на достижение этой цели поднял весь народ!
— Ну, и дальше? — Мухсин посмотрел на меня, как мне показалось, с неприязнью. — Дальше-то что? Допустим даже, что завтра Афганистан станет независимым, — будет ли это разрешением всех проблем?
— Пока что я говорю только о нынешнем дне, а что будет дальше…
— Вот в этом-то все и дело! Ты не видишь дальше сегодняшнего дня. С этой «высоты» оцениваешь положение. А жизнь требует заглядывать и в обозримое будущее, думать о завтрашнем дне страны, предвидеть ее послезавтрашний день… — Он тяжело вздохнул, допил свой коньяк и продолжил: — Сейчас Афганистан похож на тяжелобольного, с трудом переставляющего ноги. Как же влить в него силы? Как вернуть его к жизни?
— А ты думаешь, что с объявлением республики это произойдет само собою?
— Не знаю, не могу это предсказать. Но в одном уверен: при республике неизбежно возрастет вес народа в общественно-политической жизни. Будут проведены выборы, сформирован парламент, определены границы полномочий главы государства — президента и членов его правительства. При этом неизбежна борьба мнений, что само уже по себе оздоровляет политическую атмосферу. Короче говоря, судьба страны и народа перейдет из рук одного человека в руки многих, и если окажется, что в парламенте будут преобладать люди с чистой, неподкупной совестью, — вот тогда и возможны станут коренные преобразования в системе правления и общественном укладе. Но не раньше!..
Мне нечего было возразить на эти слова. Да, безусловно хорошо, если бы был сформирован парламент и парламентарии бескорыстно и честно занимались бы судьбой страны и каждого ее гражданина. Однако возможно ли такое до того, как страна добьется самостоятельности, избавится от посторонней зависимости? Внутриполитические проблемы, по моему убеждению, находятся в прямой связи с внешнеполитическими, тем более что борьба Амануллы-хана с англичанами вооружила против него весьма влиятельных людей, таких, к примеру, как Сабахуддин-ахун. Они, такие люди, в открытую отошли от эмира. Если же объявить республику… Нет-нет! Мухсин слишком торопит события. Он взирает на создавшееся положение с высоты Мечети Калон. Надо попытаться опустить его на землю, вернуть к реальности…
— В том, что ты говоришь, есть правда, — сказал я, подойдя к Мухсину и мягко положив на его плечи свои руки. — Безусловно, республиканский строй мог бы многое дать. Но ты забываешь, Мухсин, что речь идет об Афганистане, о его народе — отсталом, невежественном, на протяжении веков дышащем затхлым, удушающим воздухом.
Он высвободился из-под моих ладоней и горячо возразил: