— Печально… Ах, печально! — тяжело вздохнул старик. — Не оставляют нас в покое эти англичане, гори они синим пламенем! Мне, помню, было примерно столько же лет, сколько вам сейчас, когда генерал Рапеткул напал на Кабул… — Старик мелко замигал своими тусклыми глазками, внимательно оглядел нас и продолжил: — Нет, я, пожалуй, был постарше, мне уже около сорока было. На борьбу тогда поднялся весь народ, англичан прямо-таки поливали огнем. — Он закатал рукав, показал нам свое покалеченное запястье. — Вот сюда угодила пуля, рука с тех пор не действует. Но и самому Рапеткулу тогда не поздоровилось, не сносил он головы — погиб. Мы думали, больше никогда англичане к нам не сунутся, а теперь вот опять… — Он снова глубоко вздохнул, горестно покачал головой. — Неужто клеймо несчастья и рабства от самого рождения лежит на наших лбах?
Так же беззвучно, как приблизился, старик стал удаляться, молча, с трудом переставляя ноги и еще ниже опустив голову, будто мы нанесли ему тяжелую душевную рану. А я мысленно повторил его слова о клейме несчастья и рабства на наших лбах.
Огненный диск солнца коснулся вершины гор. Мне предстояло еще сегодня навестить дядю, он заболел и прислал ко мне слугу сказать, что просит зайти. Уехать, не простившись с ним, тоже было неудобно. Пускай мы думали по-разному, по-разному все оценивали, но приличие следовало соблюсти. Да и новая роль моя требовала, чтобы я поддерживал с дядей хотя бы видимость родственных отношений, тем более что англичане все больше и больше прибирали его к рукам. Начальник полиции даже сказал мне, что располагает данными, будто дядя боится, как бы эмир не решил бросить его в тюрьму и этим оторвать от англичан.
Я подозревал, что не столько болезнь, сколько именно этот страх «приковал» моего дядю к постели: все-таки дома безопаснее. И действительно, вид Азизуллы-хана не оставлял сомнений в отличном состоянии его здоровья.
Он принял меня в своем кабинете и перво-наперво отчитал за то, что его болезнь нисколько меня не тревожит, поскольку я ни разу даже не осведомился о том, как она протекает.
Виновато потупив очи долу, я молчал.
Затем дядя стал расспрашивать о поездке — с кем еду, надолго ли, с какими, собственно, поручениями и так далее, и тому подобное, пока наконец не коснулся того, чего я и ждал.
— Это, конечно, роковая ошибка — направлять посла в Москву! — гневно изрек он. — Заключать с большевиками какой-то секретный договор, иначе говоря, идти с ними на тайную сделку, — невообразимая глупость! Такую политику невозможно оправдать!
От злости у него даже лицо исказилось, а короткая бородка мелко подергивалась.
«Заключать с большевиками какой-то секретный договор…» Я узнавал в этих словах голос англичан, именно этот договор интересовал их более всего, именно к нему сводил все наши разговоры полковник Эмерсон, требуя, чтобы я непременно исхитрился прочитать проект договора, а еще лучше — снять с него копию. Да, милый дядя, здорово ты пляшешь под чужую дудку!
— Не пойму что-то, о каком секретном договоре ты говоришь? — с искренним недоумением спросил я.
— А ты не знаешь? — Дядя недоверчиво и требовательно глядел в мои глаза. — Впервые слышишь, да?
— Вот именно — впервые! Ей-богу, ничего мне неизвестно ни о каком таком сговоре с большевиками.
— Не прикидывайся простачком! Я тебе не чужой человек, и нечего ломать передо мною комедию!
— Но, право же, дядя, ничего такого я даже не слышал! Неужто скрыл бы от вас?
— А зачем, по-твоему, посол Мухаммед Вали-хан едет в Москву?
— Ну, как я знаю, для встречи с Лениным, — сказал я. — Советское государство первым признало независимость Афганистана, и теперь, видимо, речь пойдет об установлении между двумя государствами дипломатических отношений.
— И это все?
— Право, не знаю. Возможно, есть и какие-то другие вопросы, но я — всего лишь подчиненное лицо, со мной никто не советуется…
Поняв, что из меня больше ничего не удастся вытянуть, дядя в последний раз затянулся из своего кальяна, встал и, направляясь в столовую, сказал:
— Пойдем-ка лучше поужинаем.
А перед моим мысленным взором опять возник полковник Эмерсон.
Эмир принял нас лишь поздним вечером. Причем в рабочем кабинете — в официальной обстановке.
На нем была простая военная форма — гимнастерка, сапоги. Лицо казалось очень усталым, как, впрочем, все последние дни, но глаза блестели, внимательно глядели на собеседника и улыбались.
А мы пришли в парадной форме. Особенно торжественно выглядел посол — генерал Мухаммед Вали-хан. Голубой мундир с тонким золоченым орнаментом удивительно шел ему; с правого плеча по диагонали спускалась красная лента, на широком ремне висел меч с серебряными инкрустациями на рукояти. Генеральские бриджи с красными лампасами были заправлены в высокие черные сапоги из мягкой кожи. Все — с иголочки, все подогнано по фигуре, статной, высокой… Парадный костюм явно молодил посла, которому было около сорока лет.