Если бы не столь позднее время, я поспешил бы во дворец — узнать, что произошло, зачем я понадобился. Но сейчас это было уже невозможно.
Вдвоем с Гульчехрой мы сели за поздний ужин, и тут вдруг она сказала:
— Когда ты поедешь в Москву, мы с Хумаюном проводим тебя до Мазари-Шарифа, мне хочется пожить в доме родителей. Там мы тебя и будем ждать… Согласен?
Я промолчал, а сам подумал, что неожиданный отъезд из Кабула жены и ребенка может навести моих новых «друзей» на нежелательные размышления.
Гульчехра долго ждала ответа, потом обняла меня за плечи, поглядела на меня глазами, в которых были и любовь и страх, и спросила:
— Отчего ты молчишь? О чем думаешь?
Я снова промолчал, лишь взял в ладонь маленькую руку Гульчехры и легонько сжал ее.
— Как ты изменился в последнее время! — с горечью сказала она. — Раньше, бывало, шутил, смеялся, весело играл с Хумаюном, а теперь… Скажи наконец, что случилось?
— Много дел, дорогая, очень много! И дорога предстоит дальняя, надо все продумать, подготовиться…
— Может, ты не уверен, что это путешествие благополучно закончится? — прямо спросила Гульчехра. — Ведь в России, говорят, очень неспокойно.
— Милая моя, а где сейчас спокойно? — уклонился я от ответа. — Но ведь мы едем с послом! И по личному приглашению Ленина! — Я все еще не выпускал из своей руки руку жены. — Скажи, ты знаешь, кто такой Ленин?
— Слышала… Говорят, какой-то особенный человек, очень умный.
Я рассмеялся.
— Да, Ленин — необыкновенный человек, это верно! И вот представь себе, что я увижу его своими глазами! Даже поверить трудно…
Я женился на Гульчехре не потому, что влюбился в нее, — нет. Она была дочерью какого-то дальнего родственника моей мамы, купца из Мазари-Шарифа. Родственник этот довольно часто приезжал в Кабул, останавливался у нас. Это был веселый человек с хорошо подвешенным языком. Года три-четыре назад он, бедный, умер, оставив сына и трех дочерей, из которых Гульчехра была младшей. Он любил ее больше всех своих детей и однажды привез с собою, чтобы показать ей Кабул.
В тот год мы и познакомились.
Гульчехра была ребенком, ей едва исполнилось в ту пору восемь лет, — смуглая, худенькая, застенчивая девочка.
Потом я очень долго ее не видел. Мама же, часто навещая своего родственника в Мазари-Шарифе, всякий раз, вернувшись, рассказывала главным образом о Гульчехре, расхваливала ее на все лады, а спустя лет десять после первого моего знакомства с девочкой сказала:
— Съездил бы ты к ним, посмотрел бы, какая славная девушка выросла, какая красавица!
В то время я еще никого не любил, о женитьбе как-то не думал, но в Мазари-Шариф поехал. Не в поисках невесты, а потому лишь, что не умел отказать маме.
Приняли меня очень радушно, и мне сразу стало ясно, что между мамой и ее родственниками был какой-то разговор о моей женитьбе на Гульчехре.
Тоненькая невысокая девушка, смуглолицая, с лучистыми застенчивыми глазами, робко улыбнувшимися мне при знакомстве, действительно оказалась очень славной. Сам не пойму, отчего, увидев ее, я вспомнил Наташу — ту девушку, на которой когда-то, в юности, остановился мой взор. Тогда мне было, кажется, лет четырнадцать, магия любви еще не коснулась моего сердца, но каждая встреча с Наташей была радостью, согревала юношескую душу.
Наташа казалась мне самой красивой девочкой на свете. У нее были светлые волосы и такая белая кожа, что стоило лишь слегка сжать ее запястье, как оставался розоватый след от моих пальцев… Как непохожа оказалась на Наташу смуглолицая, черноглазая Гульчехра! Полная противоположность! Тем более странно, что я глядел на нее, а видел ту девочку из моей юности.
Но самое удивительное заключалось в том, что в тот же день я согласился жениться на Гульчехре! И, лишь женившись, понял, как она прекрасна, как умна, добра, верна, нежна… Девичья скромность, ласковость и мягкость — все это было ее естеством, ее натурой. Я не помнил случая, чтобы она повысила голос, позволила себе какую-то невежливую выходку или грубое слово. Если что-то печалило или обижало ее, она тихонько, чтобы никто не видел, плакала, а если, случалось, от усталости и нервного напряжения я говорил с нею раздраженно, она мягко старалась успокоить меня… Да, нелегка в наше время судьба женщины! Всю жизнь свою она проводит в четырех стенах, созерцая необъятный мир из узеньких окон своего жилища. А на улице появляется в чадре и боится даже по сторонам глядеть, чтобы не навлечь на себя упрека в нескромности. Куда ни глянь — чадры, чадры… Ни блеска глаз не увидишь, ни тонкой красоты лица, и волей-неволей иной раз задумываешься: сколько прекрасного, сколько своеобразного и неповторимого скрыто от нас под этими ненавистными чадрами! Какие души, какие характеры можно было бы прочитать на лицах, которые сейчас все выглядят как одно невыразительное, пустое лицо!