Хуже всего было то, что приходилось выслушивать бесконечную политическую болтовню. Почти каждый вечер в доме принимали гостей, среди которых бывали генералы и епископы, писатели и министры. Беседа постоянно переключалась с Украины на Польшу, с Франции на Россию. Собиравшиеся за родительским столом люди мечтали построить свою страну, но, судя по всему, дело это было куда более сложное, чем строительство песчаных замков. В школе она учила одну историю,
дома - другую.
- Малов мертв. Надо быть начеку, - сказала как-то вечером одна гостья, а на следующий день был арестован ее отец, правда, через несколько дней его отпустили.
В тот год список их гостей постепенно превращался в поминальник исчезнувших или убитых политиков.
- Нашего премьер-министра больше нет, теперь у нас - русский. Толкует о непорочности партии. Опять империя.
- Но это проблема столицы. Мы имеем дело с другими людьми.
Спорили во время ужина до хрипоты. Однако, пока прислуга уносила закуски и ставила бульон с клецками, гости делились лишь приятными впечатлениями. Не раз Аде доводилось видеть, как кто-нибудь, тихо перечисляя имена людей, канувших в неизвестность или казненных, плакал.
Ее отец имел отношение к какой-то организации под названием Национальный демократический союз или что-то в этом роде, и из-за этого его время от времени арестовывали, хотя он ни разу не провел в тюрьме больше недели. Тем не менее он часто говорил ей:
- Дело не в именах, детка. Единственное, что важно, - это доброта.
Несмотря на то что ужинать за столом со взрослыми было для нее повинностью, чем-то вроде продолжения уроков, сама столовая Аде очень нравилась. Высокий потолок, бледно-голубые стены, картины Василия Стернберга - друга Тараса Шевченко, а также Капитона Павлова, учителя Гоголя. На одной картине был изображен слепой кобзарь, в полутемной комнате певший под собственный аккомпанемент для крестьянской семьи. Крестьяне тесно сгрудились вокруг музыканта, словно питая его песнь своей энергией.
Поэт по имени Антон водил ее в оперный театр на концерты, а однажды они с ним слушали "Богему". Он был старше Адрианы и всегда, сколько она себя помнила, считался другом семьи. Его нельзя было назвать красивым, но в нем чувствовалась особая порода. Он ворвался в жизнь стремительно, отринув все мирское - от быта до войны, - как капканы, расставленные для духа мелкими бесами и не достойные внимания. Одежда всегда выглядела на нем как с чужого плеча: пиджак мал, брюки велики. Однажды Ада спросила его, почему так, и он объяснил, что пиджак принадлежит младшему брату, а брюки - старшему, иногда бывает наоборот. Но, добавил, хоть он и не самый элегантный мужчина в городе, у него есть другие достоинства. Он знал несколько языков, в том числе английский, и обожал Харта Крейна и Уитмена. По пути в оперу он, бывало, читал ей стихи по-английски. Этот язык представлялся ей безумным нагромождением лязгающих звуков.
Однажды он предстал на пороге еще более растрепанный, чем обычно. Все пальто спереди было заляпано грязью, комья земли налипли на ботинки. Он прижимал что-то к груди, и глаза у него сияли. Это была его только что вышедшая первая книга. Он вручил Аде дарственный экземпляр.
- "Полихроникон", - прочла она на обложке. - Что это такое?
- Не важно. Когда-нибудь ты прочтешь мои стихи на английском. Обещаю.
- Нет, не прочту, - кокетливо возразила Ада.
- Почему? - обескураженно спросил поэт.
- Я не люблю современную поэзию.
Тем не менее она много читала, глотая стихи и романы, в том числе переводные. Ей нравились Перл Бак и Джон Стейнбек.
Антон жил в еврейском квартале и со временем заинтересовался Каббалой. С исступленной страстью он рассказывал Аде о книге под названием "Зобар", бормотал что-то о гевуре, тифферете, китере, бинахе - гроздья непонятных слов на каком-то диком языке легко слетали с его губ. Утверждал, что беседует с Богом и знает, почему так много людей страдают.
- Это все уходит корнями в семнадцатый век, когда происходило становление и тысячи невинных душ были умерщвлены. Женщины. Дети. Евреи. Католики. Все это сказывается до сих пор. Думаешь, Бог что-нибудь забывает? Покуда мы не избавимся от собственных грехов, мы никогда не найдем себе места.
Ада смотрела в его лицо, светившееся фанатичным огнем, и чувствовала, что
он - ее спаситель. Но стоило ей подойти слишком близко, он отшатывался, словно пугался ее тела.
Ее тело. Никакой миф не мог предсказать девочке, как будет меняться ее тело. С помощью маминого зеркальца в серебряной оправе она часами разглядывала свою обнаженную фигуру, представляя, какую реакцию будет она вызывать у мужчин, если ее грудь увеличится на несколько сантиметров. Бывали дни, когда ей вовсе не хотелось, чтобы на нее смотрели, но чаще казалось, что от нее исходит некий магнетизм. Порой собственный воображаемый образ завораживал ее, и она не могла сосредоточиться на том, что видела в зеркале.
Если бы отец не работал так много! Он возвращался домой спустя несколько часов после того, как солнце садилось над их маленьким городком, зажатым между Европой и Россией.
