Председатель верит и не верит, но поднимается и идет, покачиваясь, за дверь. Сердце прыгает как мяч. Глухо шумит в висках. Давит недосып. «Отсеюсь — усну сразу на двое суток», — мечтает он и не верит, что придет такое время. Он каждый день скандалит с доярками и каждое утро удивляется: как же они могут высыпаться, ведь встают еще раньше!
По мосту он прошел в полумраке еще неоткрытого двора. Запахи его действуют ободряюще, отодвигают на время тяжелые думы, приближая к простым заботам своего дома. В полумраке он слышит, как ро́стятся куры и юркают овцы, сухо стукаясь о доски заклети. Утро… «Позвоню-ка я Спиридонову на льнозавод, попрошу кран у него. Поросеночка, скажу, мартовского будешь иметь…» — думает председатель. Застегнувшись на ходу, он спускается по лестнице на липкую подстилку, открывает курам оконце и идет умываться.
Машина завелась сразу, но шофер вспомнил, что не заправился, и виновато посмотрел на хозяина.
— Не мог с вечера, что ли? — ворчит председатель, жалея тех десяти минут, которые он мог бы побыть еще дома, но тут он вспомнил про Генку и даже обрадовался такому случаю: — Я буду ждать у Генки Архипова!
Вдоль березовой аллеи была проложена тропинка, и по ней председатель дошел до архиповского дома. Дверь на крыльце была не заперта, вторая дверь, в жилую половину, и вовсе распахнута. Председатель прямо с моста увидел спящего на лавке Генку. Тот спал в одежде, даже не сняв сапоги.
«Пьяный, что ли?» — подумал председатель и хотел крикнуть, но потом подошел и потряс Генку за нос.
— Эй ты, деятель! Пора в школу!
Генка нервно кинул носом в сторону, словно отгоняя муху, и открыл глаза. Увидев, кто пришел, он свесил ноги и засопел, глядя исподлобья.
— Дверь закрывай! — вдруг рявкнул он.
— Да ведь и была открыта, чего орать-то!..
— Надо, и ору! В председатели вылез, так думаешь, и по губам не получишь?
— Ну, дай, если охота, — сразу сменил позу председатель и посмотрел на дверь: уйти, пожалуй…
— За какие это тебя заслуги вознесли?
— Предложили — и принял колхоз.
— Предложили! Мне вот чего-то не предлагают, хоть не я, а ты у меня, бывало, задачки-то списывал! А теперь шапкой не докинешь и походка, как у гуся.
— Не завидуй! Садись на мое место — скоро наешься.
— Неужели уступишь?
— Уступлю.
— Врешь, брат! Уж если ты на машине поездил, то пешком не пойдешь, все и будешь смотреть, как бы снова пристроиться.
— А я тебе говорю: садись на мое место — наешься горячего до слез, вот тогда и узнаешь, какая это такая машина! Понял или нет? Хвати, говорю, горячего до слез!
— А я уже хватил всяких пайков — от двадцати девяти копеек в сутки и выше…
Председатель помолчал, соображая, потом негромко ответил:
— А я тут при чем? Я пришел к тебе…
— Агитировать?
— Спросить, как жить думаешь.
— Не твоя забота! А пока живу не хуже тебя, ясно? И еще лучше буду!
— Да я вот и смотрю, — ухмыльнулся председатель, окинув взглядом захламленный стол, сбитый половик на затоптанном полу, оборванную занавеску. — От такой жизни не только углы — стены скоро распилишь на дрова.
— А ну, проваливай! — вскочил Генка. — Проваливай, говорю!
— Но, но! Тихо ты! Тихо! — председатель по-петушиному отскочил к порогу, боком выбежал на крыльцо.
Генка захлопнул дверь, и сразу к печке — напиться. Но пустое ведро валялось на полу. Генка бросил алюминиевый ковш и выругался.
«Уехать. Обязательно уехать!» — упорно повторял он, сжимая кулаки.
Но пить все-таки хотелось, и он, успокоившись немного, поднял закатившееся под печку ведро, пошел на колодец. Пошел прямо в том, в чем спал, — в дедовых, очень длинных штанах, в грязной нижней рубахе навыпуск. Он шел в этом наряде через дорогу, посвечивая лысиной на утреннем солнце. Тетка Домна смотрела на него от своего дома из-под ладони и качала завязанной головой.
Генка достал воды и стал пить прямо у колодца, поставив ведро на сруб. Пил он долго, маленькими глотками, пока вблизи не зафыркал председательский грузовик. Генка воловьим глазом следил за машиной поверх кромки ведра, а когда та была уже совсем рядом — поднял ведро на палец и неторопливо пошел через дорогу.
— Вот чумной! — резко тормознул Лешка-шофер и испугался: не услышал ли страшный пешеход.
— Деятель! — отвернулся председатель, подняв свалившуюся кепку. — Он нам еще крови попортит, если мы его не выселим. Вот увидишь еще…
И он стал сердито поправлять съехавшее сиденье.
— Прошу вас к столу! — неизменно говорила жена архитектора и сама подставляла табурет.
Генке казалось, что окатовские дачники очень его полюбили, хотя он и не давал себе труда подумать, за что он понравился этим людям. Сам Генка был от них без ума. Ему нравилось в них все — и как они говорят, как едят и пьют, как смотрят на окружающий мир и людей, и как они, наконец, относятся к людям и к Генке самому. Жена архитектора, Нина Николаевна, прижимала к груди сухие руки и говорила ему, подергивая тонкой жилистой шеей:
