— Вы откуда? — спросил у Йонаса парень с тёмными волнистыми волосами и карими глазами. В школе в таких часто влюбляются.
— Из Каунаса, — ответил Йонас. — А вы?
— Из Шанчая[2].
Без слов мы неловко взглянули друг на друга.
— А где твой папа? — буркнул Йонас.
— В литовском войске. — Парень сделал паузу. — Он давно не появлялся дома.
Его мама была похожа на офицерскую жену, изящную и не привыкшую к грязи. Йонас болтал и дальше, мне не сразу удалось его остановить.
— А наш папа работает в университете. Я Йонас. Это моя сестра Лина.
Парень кивнул мне.
— А меня зовут Андрюс Арвидас.
Я кивнула в ответ и отвела взгляд.
— Как думаешь, они будут выпускать нас хоть на несколько минут? — спросил Йонас. — Тогда папа нас увидит, если будет на станции. Ведь сейчас он не может нас найти.
— Энкавэдэшники вряд ли хоть что-то будут нам позволять, — ответил Андрюс. — Я видел, как они били какого-то мужчину за то, что он пытался сбежать.
— Они называли нас свиньями, — заметил Йонас.
— Не слушай их. Сами они свиньи. Тупая свинота, — сказала я.
— Тише! Я бы такого не говорил! — сделал мне замечание Андрюс.
— А ты кто такой, полицейский, что ли? — спросила я.
Брови Андрюса взлетели вверх:
— Да нет, просто не хочется, чтобы вы попали в беду.
— Не надо нам беды, Лина, — сказал Йонас.
Я оглянулась и посмотрела на маму.
— Я отдала им всё, что у меня было. Солгала, сказав, что он слабоумный. У меня не было другого выбора, — шепотом рассказывала мама Андрюса. — Иначе нас бы разделили. Теперь у меня ничего нет.
— Понимаю, — сказала мама и взяла женщину за руку. — С нами тоже такое хотели сделать, хотя мальчику всего лишь десять лет.
Ребёнок Оны начал плакать. К маме подошла госпожа Римас.
— Она пытается накормить ребёнка, но почему-то не получается. Он не может взяться ротиком.
Часы тянулись, словно длинные дни. Люди стонали от жары и голода. Лысый жаловался на свою ногу, другие пытались обустроиться. Мне пришлось отказаться от рисования на полу, поэтому я стала царапать рисунки ногтем на стене.
Андрюс выскочил из вагона, чтобы сходить в туалет, но энкавэдэшник ударил его и забросил назад. От каждого выстрела и крика мы вздрагивали. Больше никто не решался покинуть вагон.
Кто-то заметил дыру размером с доску там, где сидела упрямая женщина с дочерьми. Они прятали её от других, как и то, что сквозь неё в вагон поступал свежий воздух. Люди начали кричать, требуя, чтобы они пересели. Когда их оттянули от того места, мы все по очереди воспользовались дырой в полу как туалетом. Хотя некоторые не смогли заставить себя справить нужду таким образом. От тех звуков и запахов у меня закружилась голова. Какой-то мальчик свесил голову из вагона — его стошнило.
Госпожа Римас собрала вместе всех детей и начала рассказывать им сказки. Ребята со всего вагона проталкивались к нашей библиотекарше. Даже дочери женщины, что всё время ворчала, отошли от матери и сидели, словно загипнотизированные волшебными сказками. Девочка с куклой прислонилась к госпоже Римас и сосала пальчик.
11
Солнце начало садиться. Мама заплела мои пропитанные потом волнистые волосы в косу. Я пыталась посчитать, сколько часов мы просидели заключёнными в этом ящике, и задавалась вопросом, сколько ещё часов нам предстоит провести в пути. Люди ели то, что взяли с собой. Большинство делились пищей. Хотя не все.
— Лина, тот хлеб… — начала мама.
Я покачала головой. Он и правда всё ещё лежит на моём столе?
— Я его не забрала, — ответила я.
