— Ты получаешь стипендию, живешь в общежитии, питаешься в студенческой столовой, дважды в год тебе дают деньги на поездку домой… Дубленку ты тоже в Москве приобрела, не так ли? А ты подумала, во сколько обошлось бы твое обучение здесь, в университете?
— Не знаю, папа. — Слова отца едва доходили до ее сознания.
Леваи приводил все новые и новые доводы, желая убедить дочь. В который уже раз рассказал о том, как сам в сорок девятом сдавал на рабфаке экзамены, будучи намного старше других. Тогда у него был один-единственный костюм… питался он одной вареной капустой… Закончил отец обычным наставлением:
— Вам все слишком легко достается.
— Я не знала, что бабушка умерла. Если бы я получила от нее письмо…
— Мы подумали, это известие расстроит тебя и помешает учиться, — как-то неуверенно повторил отец и тревожно поглядел на распухшие от слез глаза дочери.
— В этой комнате теперь брат живет?
— Ты уехала на пять лет, доченька, — оправдывался Леваи. — Твой брат уже взрослый мальчик. К нему приходят друзья и подруги, они вместе занимаются английским. Он не мог больше оставаться в комнатушке для прислуги.
— Меня эта комнатушка вполне устраивает! — поспешила успокоить отца Эмёке. — А здесь мне было бы тяжело — все напоминало бы бабушку…
Она умолкла, горло у нее сжалось от вновь подступивших слез. С тех пор как Эмёке себя помнила, она всегда жила в угловой комнате вместе с бабушкой. Воспитала ее бабушка, а не мать. У матери вечно не хватало времени на детей. По вечерам и по утрам, лежа в постели, Эмёке часами разговаривала с бабушкой.
— Доченька, при маме ни слова! — предупредил ее Леваи. — Ты меня понимаешь?.. Ее очень потрясла смерть матери.
— Конечно, папа.
— И потом, тебе не обязательно жить в тесной комнатушке. Можешь спать здесь. Или с мамой в спальне… Я обычно сплю в кабинете, работаю до поздней ночи.
— Мне будет хорошо и в той комнатке, папа.
Жена Леваи ежедневно возвращалась с работы домой взбудораженная и чем-то недовольная. В молодости она была пухленькой, хорошенькой девушкой, но сейчас фигура у нее расплылась, лицо увяло, выражение вечного страдания и недовольства отнюдь его не красило. Она вошла в комнату, пошатываясь, рухнула в первое попавшееся кресло, бессильно уронила руки с подлокотников.
— Нет, это невероятно! — вымолвила она, тяжело дыша. — Подумать только, что у нас творится! Просто невероятно! Уму непостижимо!
— Здравствуй, мама. Я приехала. — Дочь подошла к ней и поцеловала ее.
— Привет, дочка! Наклонись, я тебя поцелую. — Мать чмокнула губами воздух. — Хорошо доехала? — Ответа ждать она не стала. Ее занимали собственные заботы. — Представь, на этой неделе я уже трижды оставалась сверхурочно! А этот товарищ Дюрденко! Да, скажу вам! Он, видите ли, начальник отдела, участвовал в подпольном движении и потому может себе позволить… А я, между прочим, тоже член партии с сорок пятого…
— С сорок девятого, — нехотя поправил ее Леваи. — Эмёке приехала.
— Вижу. Как поживаешь, Эмёке? Хорошо доехала?.. А вообще, Карчи, вы могли бы заехать за мной с вокзала. Просто ужас, что творится в нашем городском транспорте! Кошмар! Срывают с тебя пальто, наступают на ноги…
— Я заезжаю за тобой каждый вечер, один раз можно и потерпеть, ничего страшного. Поезд опоздал на два часа… Эмёке была в дороге больше полутора суток.
Жена Леваи повернула к дочери свое страдальческое лицо.
— Ну, как дела, дочка? Как вас там кормят? Ты немного бледна, но не похудела… Да! Человек счастлив до тех лишь пор, пока он обедает в студенческой столовой. Мне до черта надоело каждый вечер тащиться домой, словно вьючный осел. В этих проклятых магазинах полно товаров, полки ломятся, а того, что тебе нужно, разумеется, не найти! И стоять в трех очередях приходится: за колбасой, за овощами, за хлебом… Даже в четырех, в кассу ведь тоже надо…
В комнату шумно вошел брат с большим кофейником и чашками.
— Не горюй, мама, вот и кофе. Крепкий, такой и мертвого поднимет!
Жена Леваи глотнула кофе.
— Молодец, сынок. Поди сюда, стяни с меня сапоги… А то ноги распухли, видишь?.. Да и как им не пухнуть, если хозяйке приходится за продуктами охотиться, словно доисторическому человеку за мамонтом… Только с нейлоновой сумкой в руках вместо каменного топора… Прежде, бывало, люди просыпались, а у них на пороге уже молоко стояло и булочки, свежее молоко и хрустящие свежие булочки… Куда подевались хрустящие булочки?
— На нашем пороге ни булочек, ни молока и в помине не было, — раздраженно сказал Леваи. — А у многих и порога-то своего не было.
Эмёке стало не по себе.
— Папа, я пойду распакую вещи.
— Иди, дочка.
Убежал к приятелю и сын, сообщив перед тем, что тетушка Аннуш опять не пришла убрать квартиру и двести пятьдесят форинтов так и лежат на расписанном петухами подносе, куда их утром положила мать.
— Ну вот, только этого не хватало! — запричитала жена Леваи. — Все на меня валится! И грязь я должна вывозить…
— Ты сегодня устала, Жофи! — сухо сказал муж. — Твоя дочь вернулась из-за границы, а ты ее даже не замечаешь!
