Папа сидел в кабинете в полумраке и смотрел по старинному ламповому телевизору советские мультфильмы: почему сейчас не могут так снять, по-доброму, с весёлым детским заливистым смехом? По его лицу с туго натянутой на скулы кожей, ставшему чужим и практически неузнаваемым для него самого, текли редкие капли слёз, которые он изредка смахивал тыльной стороной ладони. Ему вспоминалось что-то такое светлое, радостное, дети в белых рубашках с коротким рукавом, красные пионерские галстуки, горнисты с блестящими латунными трубами, издающие пронзительные и хриплые звуки, веснушчатое лицо той девочки, которая смеялась, как ему казалось, над ним, стоя со своими подружками, а он так и не решился к ней подойти, ни разу за месяц, и вот сидит тут один и смотрит в пятитысячный раз одни и те же мультики, как в детстве, а для чего всё это, для кого он старается?
— Марина! — позвал он секретаршу, немного успокоившись. — Ма-ри-на!
Кряхтя по-стариковски он поднялся с дивана и пошёл к выходу, вот сейчас он её проучит, как отлынивать от работы государственной важности, первое лицо государства, а должен всё делать сам, круговая порука и разгильдяйство, и ещё это, коррупция, на местах и на самом верху, они у него попляшут, он им покажет, покажет.
За его спиной на экране цветного телевизора советской ещё сборки весёлый слоник пел детскую песенку, обнявшись с обезьянкой под пальмами на тропическом острове:
Тридцать три, тридцать три
Друга у меня!
Посмотри, посмотри —
Вот мои друзья!
Шаркая, как он привык передвигаться, когда на него не были направлены телекамеры, он добрался до двери. Слонёнок в это время довольно фривольным движением хобота залез в трусики обезьянки. Обезьянка засмеялась и упала на спину, дрыгая ножками в воздухе. Папа дёрнул за ручку, но дверь не открылась. Слонёнок стащил трусики с обезьянки и явно возбудился. Папа подёргал дверь ещё, но она не открывалась. Обезьянка с интересом глядела на слонёнка, пока тот пытался на неё взгромоздиться: хэу-хэй! — кричала она. Папа постучал в дверь, чувствуя себя нелепо, будто он работал продавцом нано-пылесосов на заводской окраине. О, чудо, он влез, обезьянка завизжала, слонёнок запыхтел, сопя немного в нос, то есть, в хобот. Папа взялся двумя руками за ручку и со всех остававшихся у него старческих сил потянул ручку двери, и дверь стала медленно открываться, будто её что-то держало, или она была приклеена чем-то вязким и тягучим, как патока. Слонёнок протрубил, и обезьянка лопнула, как воздушный шар, повисая на ветках пальм тряпьём плоти и забрызгивая песок и стволы деревьев кровью и спермой.
Папа открыл, наконец, дверь и вышел наружу, в приёмную. В первый момент его ослепил яркий свет синих ламп, казалось, пышущих жаром. Глаза у него заслезились от этого мертвенно безжизненного марева: кто дал ей право менять освещение, она что, загорает тут, сучка?
Под ногой у него что-то хрустнуло и зашевелилось, он посмотрел вниз и увидел какое-то существо, то ли рака, то ли краба, не поймёшь. Папа дёрнулся, его рука коснулась стены и прилипла. Наконец его зрение после полумрака кабинета немного адаптировалось к ярко освещённой приёмной, и он смог оглядеться, с трудом оторвав ладонь от чего-то липкого и скользкого.
За столом вместо его секретарши сидело гигантское насекомое, стены были покрыты потёками какой-то слизи, а по полу туда и сюда шныряли маленькие создания с бледными полупрозрачными хитиновыми панцирями. Насекомое задвигало жвалами, направило метровой длины сегментарные усы в сторону Папы и застрекотало, несомненно угрожающе, во всяком случае Папа расслышал в её стрёкоте интонации самки, защищающей свой помёт.
От неожиданности ноги Папы подкосились, он рухнул на пол, понимая, что встать уже не сможет. По его лицу пробежал детёныш гигантской самки, он попытался стряхнуть эту мерзость, но рука снова прилипла к слизи, и тут он почувствовал, что не может сделать ни вдоха, потом резкую боль в груди, потом всё вокруг окрасилось в красное, и сердце законно избранного диктатора остановилось.
Из первого вертолёта выскочил Геринг в сопровождении двух десантников, бронежилет болтался на нём, постоянно сползая с его округлого упитанного живота, каска тоже сидела криво, и ему приходилось постоянно её поправлять. В довершение картины камуфляж на нём был на пару размеров меньше, чем нужно. Ветер, поднятый лопастями вертушек, заставлял его пригибаться, пока он шёл к нам.
— Здравствуйте, Фидель, — Геринг протянул мне руку. Ладонь у него была мягкая, но не безвольная. — Жора… Георгий не сможет участвовать в операции, я буду вместо него.
Ну, мне было как-то без разницы, кто пойдёт от федералов, то есть, абсолютно без разницы. Их задача вывести нас на цель и обеспечить пути отхода. Всё остальное мы сделаем сами, если получится. А если не получится у нас, никто больше не сможет, я в этом уверен.
