Алекс разочарованно откинулась на спинку кресла. А она-то надеялась, что персонал отделения станет связующим звеном и поможет ей найти родственников!
– Но я же помню, как ее маму показывали по телевизору. Что с ней случилось?
Доктор вдруг встал, и его кресло пронзительно скрипнуло колесиками.
– Она давно умерла. Вскоре после трагедии – через год, может быть.
– О боже… мне так жаль… – пробормотала она, выражая соболезнования неизвестно кому. – А где ее отчим?
– Не имею понятия. Но вам бы сильно хотелось жить там, где вас обвинили в покушении на убийство собственной падчерицы? – без обиняков ответил доктор.
И он, конечно, был прав: мало кому удается сохранить брак, потеряв ребенка, а уж в такой-то ситуации тем более.
– Тогда не могли бы вы передать мои координаты ближайшему родственнику? – спросила она, роясь в сумочке в поисках визитки.
– У Эми нет ближайших родственников. Она находится на попечении больницы и – с недавних пор – местных властей.
Чем дальше, тем хуже… у нее сжалось сердце: как же так, ведь Эми была нормальной, здоровой девочкой, которая всего лишь возвращалась из школы домой!
– Господи, какой кошмар! – вырвалось у нее. – Хотя у вас, наверно, иммунитет к таким вещам выработался.
Доктор уже продвигался в сторону двери, явно размышляя о работе, но тут он остановился и с некоторой обидой воскликнул:
– Я сомневаюсь, что такой иммунитет вообще возможен! У меня, по крайней мере, его нет. Иногда мне по целым неделям хочется сидеть взаперти в своем кабинете и никого не видеть. Но тут нельзя давать себе волю, иначе полноценной работы не получится. Мне думается, у репортеров все примерно так же, с психологической точки зрения.
Алекс хотела возразить, что она, в общем-то, не репортер, но промолчала.
– Вот что я точно имею право рассказать вам об Эми, – продолжал он. – Она дышит самостоятельно, ее не кормят через трубку, и у нее восстановился цикл сна и бодрствования. Кроме того, зафиксированный нами уровень мозговой активности доказывает, что Эми вовсе не «живой труп», как ее радостно окрестили в свое время газетчики.
– А она проходила ваш теннисный тест? – спросила она, продолжая делать записи в блокноте.
– Мы пытались его провести, – слегка нахмурился доктор. – Было ясно, что она может представить то, о чем просят. Но мозг реагировал нестабильно, и в итоге у нее началась сильная паника. Взять у нее интервью по МРТ-сканеру не получится, если вы на это намекаете. По крайней мере, не сейчас, пока она в таком состоянии.
– Что вы, я совсем не имела это в виду! То есть было бы, конечно, потрясающе, но я все прекрасно понимаю. Не получится так не получится.
– Не получится, – с нажимом повторил он. – У нас теперь есть волонтеры, которые приходят и сидят с пациентами. Просто говорят с ними. И на Эми это как будто отражается благотворно. Но, учитывая тяжесть перенесенной травмы, тестов мы с ней больше не проводим. Не стоит форсировать события: это может привести к шоковому состоянию. А тот факт, что у нее нет родственников, тоже не облегчает положение.
На поясе у доктора что-то резко и настойчиво зажужжало.
– Извините, Алекс, меня ждут в другом отделении. – Огромное спасибо, что уделили мне время! Я сообщу вам, когда выйдет статья.
На прощание она снова пожала идеально сухую и гладкую руку доктора, гадая, читает ли он вообще газеты и прочтет ли ее статью об Эми. Если статья, конечно, выйдет. Если она ее, конечно, напишет.
Хейнс убежал, и она, не давая себе времени на раздумья, двинулась в противоположную сторону. В палату к Эми.
Вырвавшись из хитросплетения узких проходов, она попала в главный коридор. Под ногами скрипели сверкающие полы, ноздри щекотал химический запах антисептика для рук. Подумать было страшно, сколько здесь сейчас больных, наполняющих кашлем и стонами этот теплый спертый воздух.
На подходе к внушительным дверям «Голубой лагуны» она выдавила на руки большую блямбу густого, как кетчуп, антисептического геля и старательно растерла его между ладонями.
Потом толкнула дверь, прошла мимо пустующей стойки регистрации и на цыпочках приблизилась к сестринской комнате. Дверь была открыта; она вежливо постучала и стала ждать, пока медсестры закончат разговор. Внутри болтало радио, бодрым голосом докладывая последние местные утренние новости: об аресте находящегося в розыске насильника, о результатах школьного сбора средств, о планируемом окончании затянувшихся дорожных работ на шоссе А21.
Прошла минута, и она постучала снова. Тишина. Наконец – она уже занесла руку, чтобы постучать в последний раз, – из кабинета вышла медсестра.
– Ой, извините. Что же вы не постучали? – спросила она, глядя прямо на ее разжимающийся кулак.
Алекс попыталась заглянуть внутрь в надежде увидеть старшую сестру, с которой говорила в прошлый раз, но той, очевидно, не было на месте.
– Наверно, мы с вами еще не встречались. Меня зовут Алекс Дейл, я журналистка. Я уже приходила раньше: я пишу статью о работе доктора Хейнса.
– Я Джиллиан Рэдсон. Мне не говорили, что сегодня у меня тут будут журналисты, – поджала губы медсестра.
