Спок почувствовал себя нетипично для обычного состояния к вечеру, когда его возраст в пересчёте на земные годы сравнялся шестнадцати целым пятидесяти девяти сотым человеческих лет. Пальцы и плечи слегка тянуло, в сознании, раньше кристально ясном, ощущалось смутное беспокойство. Он ждал Джима из душа, свернувшись привычным клубочком на кровати, и усилием воли заставил себя оставаться в таком положении, хотя всё тело требовало подняться, вытянуться, вытянуть руки к потолку. Томящее чувство между лопаток не проходило, хотелось, неудобно выгнув руку, погладить себя там, чтобы оно прошло или, напротив, стало сильнее.
Это было тревожно и неприятно. Спок прикрыл глаза и сильнее сжался, поёжившись.
Воспоминания накатывали на него волнами, мешались – те, что составляли его сущность как Спока и те, что пробудил Селек.
Он смутно видел свою планету, зелёные заросли и яркие всполохи лепестков, свёрнутых в тугие бутоны, и видел Джима, протягивающего к нему руку, гибнущего в реакторе; он видел, как их пальцы коснулись стекла, не в силах его преодолеть, видел распахнутое навстречу голубое небо в умирающих глазах. Ощущал, как лучи солнца скользят по телу, стекая по нему ласковой теплотой, как ветви переплетаются друг с другом, побег с клейкими зелёными листьями обвивает его запястья, вбираясь вверх, по предплечьям, плечам, скользя на спину, но пока не касаясь участка между лопатками, так мучительно тянущего, ждущего прикосновений; Спок видел своего капитана рядом, когда он пришёл в себя после воскрешения, их пальцы переплелись, он уже знал, что значат вулканские поцелуи… пальцы Джима скользнули чуть выше, подобно побегу…
Спок очнулся, содрогаясь от прошедшей по телу мучительной дрожи и тяжело дыша. Между лопаток тянуло уже невыносимо. На хронометре было шесть-пятнадцать утра.
Джим спокойно спал рядом.
– Освещение на десять процентов, – низким хриплым голосом скомандовал Спок в темноту.
В жизни Джима было множество необычных пробуждений. Это неизбежно, когда ты капитан звездолёта, то тревога, то плен, то извержение вулкана, то другая планета.
Но ещё ни разу его не будил хриплый шёпот в ухо. И не чей-нибудь, а улёгшегося на него вулканца. Спок навалился всем весом, непривычно горячий, и даже через одеяло ощущалось, что он нехило возбуждён.
– Просыпайся. – Ухо, затем скулу и шею обдало горячим дыханием. По щеке скользнули тёплые пальцы. – Джим. Пришло время цветения.
Про время цветения Джим не очень понял, но горячий Спок, его дыхание у уха, его пальцы, скользящие по груди, наводили на вполне однозначные мысли.
Нет, Джим точно не был против такого цветения. Более того: едва сон схлынул, как член Кирка тут же потяжелел от горячего шёпота вулканца. Джима затопили мысли о губах Спока, его руках, его бёдрах, члене… Но едва Джим попытался подняться, чтобы припасть к желанным губам…
…как тут же упал назад. Его руки и грудь были опутаны гибкими, упругими побегами, которые (теперь Кирк почувствовал) медленно пробирались ниже, по животу, ещё ниже.
Это было странно. Необычно. Инопланетно. И до безумия, до дрожи возбуждающе. Побеги цеплялись за кожу крохотными мягкими иголочками, чуть стягивая её, щекоча, их длинные крепкие плети, похожие на лианы или побеги плюща…
– О боже, Спок… – Джим выгнулся навстречу пьянящим ощущениям. А ещё в слабом освещении было видно… Да, он стал таким, как Джим помнил. Каким был накануне гибели. Вырос, получается. – Спок, ты…
– Хочу слиться с тобой, ashayam, – ухо обдаёт горячим дыханием. Потом от мочки по шее – дорожка из поцелуев, в кожу вжимаются его губы, медленно, сильно, и столько в этом сдерживаемого желания, что Джим непроизвольно подаётся к ним навстречу.
Мыслей в голове не остаётся.
Побеги оплетают его запястья, разводя их в стороны и прижимая к кровати, побеги оплетают бёдра, ласково сжимая чувствительную кожу между них. Спок наваливается сверху, притираясь к капитану твёрдым членом.
Просто дыхание перехватывает. Правда, не сделаешь ничего особенно – только сжимать-разжимать пальцы на руках, подаваться навстречу таким… необычным прикосновениям, кусать губы.
– Мой Джим… – И по Джиму, от самого низа живота вверх, с силой скользят пальцы Спока, кружат по груди, мягко обхватывают шею, проглаживая, нажимают большими пальцами на губы. Джим с готовностью раскрывает их, проходится языком по ласкающим пальцам, щедро, влажно, вырывая из Спока судорожный вдох.
Да, Джим слышал о вулканских поцелуях. И о чувствительности их пальцев. Он повторяет движение, и пальцы на губах исчезают, сменяясь требовательными губами Спока.
Плети на бёдрах капитана чуть разводят их по сторонам, так же фиксируя ноги, как и запястья. Теперь Джим распят на собственной кровати, связан, раскрыт, и его, задыхаясь от желания, целует обезумевший вулканец. Целует не грубо, но напористо, жадно, будто пытается напиться поцелуями, а на животе капитана лежит его налитой, горячий, твёрдый член, с головки которого уже стекла вязкая капля смазки.
И ещё парочка плетей, уже без мягких иголочек и чуть толще, ползёт по бокам Джима вниз, к ягодицам.
