И Бетя не разочаровала меня – прошло двадцать лет, а она любит и идеализирует меня по-прежнему. Ни одного грубого слова, косого взгляда. В наших редких размолвках с Марулей всегда принимает мою сторону, независимо от того, кто прав. Я и сама полюбила ее всем сердцем. И не перестаю восхищаться ее человеческими и организаторскими качествами. Быт ее семьи идеально отлажен и функционирует, как швейцарские часы. Для поддержания порядка в квартире и загородном доме она отыскивала и привозила из провинции молодых дальних родственников, которых у нее было множество. Поселяла у себя в отдельном домике на полном пансионе, распределяя между ними обязанности – садовника, повара, домработницы. Каждые несколько лет штат обновлялся, а прежних Бетя хорошо пристраивала – кого учиться, кого замуж, кого женила. Все с готовностью служили ей, охотно выполняя ее поручения. Она же, как маститый дирижер, руководила своим большим «оркестром» виртуозно и без суеты. Прямо перед домом располагался большой английский сад – аккуратные елочки, ухоженные клумбы, фонтанчики, идеально подстриженный газон. С задней стороны находилось подсобное хозяйство, такое же большое и ухоженное. Там содержались куры, гуси, козы и даже корова. Все животные были как с картинки – чистые, холеные. Бетя часто повторяла: «В доме все должно быть красиво, даже курица». Видимо, по этому принципу она выбирала и меня, но курочки действительно были очень живописные – черненькие, беленькие, рыженькие, пестренькие, ни одной одинаковой. Я любила прогуливаться на заднем дворе, каждый раз поражаясь разнообразию расцветок их оперения. Пернатые привыкли ко мне и уже не разбегались в стороны при моем появлении. Выстраивались в сторонке в ожидании привычного лакомства. А один гусь – огромный, откормленный, с белоснежным «пивным брюхом» – фамильярно подходил вплотную и бесцеремонно хватал куски булки из рук, иногда больно прищипывая. Кеша – называла я его. Он не отходил, даже когда заканчивалось угощение. Стоял неподвижно, гордо выставив горбатый профиль с оранжевым клювом, уткнувшись в меня голубым глазом. На прощание Кеша позволял погладить свою крупную круглую голову. После каждого уик-энда, провожая нас в город, Бетя загружала в багажник продуктовые корзины с домашними яйцами, свежевыпотрошенными курочками, парным молоком. Я была избалована вкусом натуральных продуктов, и мне было нелегко соблюдать ненавистное правило – «выходить из-за стола полуголодной», имея возможность так питаться. Бетя обожала и умела устраивать праздники. Каждый наш воскресный обед был к чему-нибудь приурочен: годовщина их с мужем свадьбы, первого зуба Марули, потом Розика… Она продумала так посадить, что у нее в саду все время что-то цвело. Первыми распускались подснежники и, значит, в воскресенье был «день подснежника»: на клумбах, как дюймовочки в подвенечных платьях, трепетали эти предвестники весны и, собранные в прелестные букетики, заполняли все вазочки в доме. Наступал черед нарциссов, и в «день нарцисса» эти «солнечные зайчики» жизнерадостно сияли в саду и в охапках по всему дому. А потом распускались тюльпаны, полыхая на клумбах и в вазах на столе. Мне очень нравился такой уклад жизни – я прежде и не мечтала о таком – и после каждого воскресенья с нетерпением ожидала следующего. Но более всего любила я новогодние праздники. Мы отряхивали снег с самой пушистой елки в саду и весело, со снежками, плюханьем в сугробы, наряжали ее. На одном из рождественских ужинов, как всегда, подали гуся с яблоками.
– Какое сочное мясо! – причмокивала Бетя. – Вовремя мы его забили, на следующий год он был бы уже жестким.
Меня как током ударило: Кеша!
– Бетя, это – Кеша? – спросила я, с ужасом глядя на расчлененную, румяную тушку.
Бетя испуганно заморгала.
– Вы убили Кешу?
– Но… солнышко… мы их для этого и держим.
Я выбежала из дома, встала под снег и расплакалась. Перед глазами стоял гордый профиль Кеши, с укором пронзая меня голубым глазом. «Кеша, Кеша…» Кешина плоть жгла мои внутренности – я не могла оставить его в себе. Два пальца в рот и… А что это даст? Если бы это искупило мою вину… «Прости меня, Кеша!» И в тот же момент дала себе зарок стать вегетарианкой. Вышла Бетя:
– Прости меня, деточка. Но Бог создал всю эту живность для нашего пропитания.
– Кто это вам сказал? Он Сам?
После того случая Бетя больше никогда не готовила гуся. Его место на праздничном столе заняла индейка.
Не знаю, прожили бы мы с Марулей столько лет, если бы Бетя, как герметик, не держала нас вместе. Свекр мой так и остался для меня загадкой. За прошедшие годы мне едва удастся наскрести хотя бы два часа нашего общения. Все так же безмолвен, все так же неизменно поддакивает Бете, все в тех же очках с толстенными стеклами. Сфинкс! Однажды я спросила у Бети: почему он не сделает операцию и не исправит зрение.
– Ты что? Чтобы он увидел, на ком женат? – с обезоруживающей прямотой ответила она.
Розу она обожала и жалела.
– Не обижайся на нее, она тебя любит, но завидует, – утешала меня Бетя после размолвок с дочерью.
