Постижение смысла полностью

Метафизика с необходимостью обязывает себя создавать цепочку «категорий», сущность которых решительно определена, начиная с Плотона и Аристотеля – «категорий», выведение и упорядочение-подчинение друг другу, и число, и толкование которых («субъективное» – «объективное») могут меняться в пределах-рамках решения о выборе бытия в качестве суще-бытности и ее в качестве Категориального.

Посредством этого решения-выбора суще-бытности как сущности бытия метафизика как таковая остается встроенной в некоторую основополагающую конструкцию, которая, не будучи подвержена повреждениям от возможных перемен-преобразований, гарантирует безопасность-надежность и прикрытие, предохраняющее от любого натыкания на другие вопросы. Применительно к метафизическому мышлению даже невозможно усмотреть заранее, в какой степени вообще возможно иное мышление бытия и даже определить, в какой мере оно должно быть необходимо.

И даже попытка направить это метафизическое мышление в нем самом только на его собственные «предпосылки» – и, таким образом, исходя из него самого, на его самопреодоление – вынужденно потерпит неудачу; ведь такая попытка («Бытие и время»)[77] будет неизбежно снова метафизически истолкована. А именно: истолкована, скажем, не как обретение более высокой позиции метафизики, а как падение на более низкую позицию. Поскольку же сущность бытия как суще-бытность установлена твердо, и это суще-бытность может быть развернута в «Категориальное» и только в нем, ссылка на сферу проекта этого метафизического понимания бытия одновременно должна привести к грубейшему превратному толкованию из всех, которые вообще могут случиться.

Вхождение в «понимание бытия» есть тогда только возвращение вспять, к «антропологическим» и к тому же еще «односторонне» понятым условиям осуществления мышления – грубо говоря, «психология» метафизики – и, тем самым, что угодно, только не вклад в умножение категориального строя и состава. Метафизика может ожидать только прогресса «онтологии», и так как ведь «онтология» исследует «бытие-в-себе», вхождение в «понимание бытия» в плане метафизики будет девальвировано как «субъективирование» – и, тем самым, как угроза объективности мышления и «логики» вообще.

Попытка подготовки самопреодоления всей и всяческой метафизики достигает результата, противоположного задуманному и желательному, пока она как раз становится жертвой метафизического толкования (и, то есть, в то же время антропологического толкования в самом широком смысле.)

Самопреодоление мышления бытия в смысле представления суще-бытности означает не менее как отказ от этого мышления во впрыгивании в совсем другое; «самопреодоление» имеет здесь не метафизический (например, гегелевский) характер постоянного прогрессирования к еще не развернутой, но все же еще именно метафизической позиции; самопреодоление – это не только более проясненное стремление сохранять прежнее Я и, тем самым, более чистое обретение его вновь, но и решительный отказ от метафизической основной установки как таковой – решительный благодаря решению-выбору совсем иного вопроса.

Это иное вопрошание (об истине пра-бытия) становится, однако, определенным благодаря принадлежности к самому пра-бытию, что подразумевает полностью иное, чем суще-бытность сама-по-себе. «Бытие и время» проистекает из уже осуществленного прыжка в эту принадлежность к пра-бытию, которое ни мыслится как «суще-бытность», ни вы-рас-считано как «Абсолютное» (в христианском или нехристианском смысле). Прыжок поначалу имел вид попытки основополагания и, тем самым, единственно возможного определения истины пра-бытия; и это предполагает в качестве следующего шага присоединение сущностного разворачивания сущности истины, которая посредством метафизики могла пониматься только как правильность и значимость (Gültigkeit) представления, которые в конце концов выродились в отношение «субъект-объект», и им пришлось встроиться в него.

То, что, однако, мышление, сообразное пра-бытийной истории «этого» пра-бытия, не может осуществляться ни в смысле некоторого genitivus objectivus, ни в значении некоторого genitivus subjectivus, показывает его несравнимость-несопоставимость со всем и всяческим метафизическим мышлением.

Оно – без-дно-основное (то есть в вернувшееся к пра-бытию) забвение. Что в нем остается забытым (в исключительном несохранении) – это, прежде всего, то, что постоянно сохраняется в понимании бытия и прежде всего должно оставаться другим в подлинно-собственном хранящемся составе, а именно так, что это сохраняемое-хранящееся в своей сохраняемости человеку вообще дает основу, на которой он, настоятельно вникая, стоит посреди просвета суще-бытующего, относясь к которому и сообразуясь с ним, может выдерживать-выносить этот просвет, чтобы так быть Собой. Принадлежность-отнесенность в истину пра-бытия и, вследствие ее, вынесенность-выставленность в суще-бытующее сопричастны к созданию основы в забвении бытия.