Держась подальше от гнутых ведер в дальнем углу, Вебер подобрался поближе к единственному источнику света в камере – старому керосиновому фонарю, заляпанному, полуразбитому, но дающему хоть какой‑то свет.
Через небольшие прорези в простыне в тоннеле почти ничего видно не было, лишь периодически мелькающие отблески кострового пламени, свет фонарика и рассеянный свет от луча ближайшего из прожекторов. Вокруг да около, между рабскими бараками и позади них прохаживались работорговцы, чаще молчали, иногда обменивались шутками или занимались тупым бубнежом.
Рабы то выли, то пели, то рыдали в своих бараках. Их вопли приводили Сеньку в ужас, а Вебера вгоняли в тоску. Мальчишка, оказавшись в камере, сел напротив Саши и почти сразу сжался в комок. Вебер же уселся на старую, проеденную молью куртку, служащую подстилкой, и теперь смотрел на огонёк, прыгающий в фонаре.
Говорят, что иногда на душе у людей кошки скребут. У него на душе сейчас скребли не кошки, а кто‑то наподобие ястровых.
Молча сидели минут пятнадцать. За эти пятнадцать минут Вебер хорошо уяснил только то, что легче от гнетущей атмосферы, царящей в их камере, ему уж точно не становилось.
Сеньке, кажется, тоже.
– Эй, Конопатый, ты там живой, а?
Сенька поднял голову и прищурил глаза.
– А?.. Да, – растерянно пробормотал он.
– Уже лучше.
Наёмник откинулся на решетку и с задумчивым видом вытянул из кармана пачку сигарет.
– Ого, – только и протянул Сеня.
– Да, курево разрешили оставить, не совсем ещё в извергов превратились, – объяснил Вебер. Следом за пачкой он выудил из кармана коробок спичек. – Даже спички дали. Три.
– Расщедрились… – протянул мальчишка.
– Точно.
Вебер подкурил сигарету и с удовольствием затянулся. Мрачно хмурясь, наёмник снова позволил себе подумать о Машке. Как она там?..
Послышались шаги, шепоток, затем скрип двери. Вебер выпрямился и, чуть сощурив глаза, напряженно уставился в темноту. Сенька вскрикнул и съежился, будто бы его бить пришли.
Легкие шаги сопровождались тяжелым дыханием. В темноте вдруг заблестели чьи‑то глаза, а через секунду в свете фонаря показался мальчишка лет десяти‑одиннадцати.
– Ванька! – удивленно выдохнул Вебер. – Ты, что ли?
– Я, я, дядь Саш, – во всю ширь своего лица ухмыльнулся мальчишка. – Вот пришел тайком навестить вас. Вы только тут потише, а то меня отец прибьёт, если узнает, что я сюда пробрался…
– Ваня! Ваня! – протянув руки к мальчику, заныл Конопатый. – Не получилось у меня!
– Говорил тебе, дурачина, беги в лазейку! – грубо отозвался мальчик. Покачал головой, бормоча что‑то. Но глядя на несчастного Сеньку, вдруг поник и отмахнулся. – Эх ты, Конопатый!..
Сенька уныло опустил голову, понуро примолк.
Вебер прищурился. Подрос‑таки Ванька, хотя по‑прежнему был невысоким и таким худеньким, что чуть ли не слёзы рвались на глаза. Будь у Вебера еда, всё бы отдал ему без остатка. Повыше, конечно, стал. Волосы сильно отросли, не стригут, что ли, совсем? Одет мальчишка был в мешковатую одежду довоенных лет, такую же выпачканную в грязи и пыли, как и его узкое личико, чем‑то отдаленно напоминающее лицо Бориса Валерьевича.
– Ну ты даёшь, – посмеялся Вебер, когда мальчишка вдруг подбежал к нему и крепко обнял, бросившись на шею. – Извини, Ванька, что в этот раз без подарков…
Ваня нахмурился, сморщил курносый нос и уселся прямо на землю возле фонаря.
– Эх, дядь Саш, – сказал мальчик. – Вот только сегодня думал, как всё плохо… А теперь ещё и ты в ошейнике.
Вебер помолчал, подумал немного и спросил:
– А что плохого‑то у тебя?
Ванька нахмурился, сердито поджал губы.
– Дрянь жить так, дядь Саш. И каждый день одно и то же – крупа с песком на завтрак, обед и ужин. Хуже, что кто‑то всё время болеет, умирает. Никакой тишины, то рабы стонут, то эти… ржут. Хорошо хоть, что с другом моим стали выбираться окрестности изучать… Вот всё мечтаю, что сталкеры меня как‑нибудь с собой наверх возьмут. – Ваня мечтательно улыбнулся, но почти сразу вновь поник. – А папа вконец озверел. Если б он сейчас знал, что я здесь, к вам бы меня отправил в бараки, под арест. Уверен, что если я теперь к тебе подойду, то ты меня убьёшь. Но я‑то знаю, что ты не такой, как он.
Вебер понуро выдохнул, прикрыв глаза, устало потёр лоб.
– Ну, ты папку‑то сильно не ругай. Он просто не разобрался, видно, что происходит. Настроение, может, у него плохое.
– Да ладно вам, дядь Саш, я уже не маленький, всё понимаю – у него только деньги в голове. – Ваня расстроенно отмахнулся. – Да ну… Не хочу об этом говорить.
Вебер посмотрел на мальчонку, не скрывая жгучего сочувствия. Ване было стыдно за отца, и наёмнику это хорошо было понятно.
– Ну и не будем об этом. Скажи‑ка лучше, что это за книжка у тебя?
Ваня опустил взгляд на самодельную шлейку, сделанную из цветных ремешков и висящую у него через плечо на ремне словно сумка. В шлейке хранилась книга в цветной, некогда яркой обложке.