Постмодернистский миф о Пушкине полностью

Дело в том, что параллельно с концепцией Синявского в советской пушкинистике создавались «прорелятивистские» концепции пушкинского творчества. Показательным в этом смысле является творчество одного из крупнейших филологов XX века Юрия Михайловича Лотмана. Речь, конечно же, не идет о том, что все работы выдающегося ученого, посвященные творчеству Пушкина, пронизаны релятивистской идеологией, а лишь о некоторых аксиологических тенденциях в этих работах. Так, например, говоря о «Евгении Онегине», Лотман подчеркивал, что у Пушкина «сложилась творческая концепция, с точки зрения которой противоречие в тексте представляло ценность как таковое. Только внутренне противоречивый текст воспринимался как адекватный действительности» ^[16], причем, по мысли ученого, «смешение точек зрения ‹…› превращало мир художественного создания в царство относительности, заменяло незыблемость отношений произведения и субъекта – игрой, иронически раскрывающей условность всех данных автору точек зрения» ^[17]. Это-то «царство относительности», которое Ю. М. Лотман обнаруживает в пушкинском творчестве, и оказывается особо актуальным для А. Д. Синявского. Однако если Лотман в изображении якобы присущего Пушкину релятивизма все же не вполне последователен, то Синявский-Терц идет в этом же направлении «до конца» и создает внутренне непротиворечивый и по-своему даже совершенный образ поэта-релятивиста. И конечно, релятивистский характер пушкинского творчества (в трактовке Абрама Терца) позволяет сделать по-своему абсолютно логичный вывод об абсолютной «пустоте» его произведений. Пушкин, «питающийся» чужими точками зрения и релятивистски варьирующий их, естественнейшим образом оказывается и «вампиром», и похожим на пустейшего Хлестакова, и совершеннейшим ничтожеством. Ведь все, что написал этот поэт-релятивист, по своей сути бессмысленно… Причем даже и прославляемая Абрамом Терцем свобода в рамках данной постмодернистской концепции оказывается не чем иным, как апофеозом все той же релятивистской бессмыслицы. Именно в релятивизме Синявский и его либеральные писатели-современники, такие как Вен.?В. Ерофеев, И. С. Холин или В. П. Аксенов, увидели подлинное, как им казалось, спасение от всевластного советского тоталитарного монолога… Как справедливо отмечает Александр Генис, «обогнав чуть ли не на поколение современные ему художественные течения, Синявский постулировал основы новой эстетики» ^[18].

Разумеется, реальный Пушкин таким не был. Не случайно в статье

«О народной драме и о „Марфе Посаднице” М. П. Погодина», говоря о важнейших для него эстетических принципах, Пушкин замечал: «Драматический поэт, беспристрастный, как судьба, должен был изобразить столь же искренно, сколь глубокое, добросовестное исследование истины ‹…›. Он не должен был хитрить и клониться на одну сторону, жертвуя другою. Не он, не его политический образ мнений, не его тайное или явное пристрастие должно было говорить в трагедии, но люди минувших дней, их умы, их предрассудки. Не его дело оправдывать и обвинять, подсказывать речи. Его дело воскресить минувший век во всей его истине» ^[19] (курив мой. – П. С.). Конечно, Пушкин, стремясь к максимальной объективности в своем творчестве, охотно воспроизводит чужие точки зрения, чужие мысли и чужую психологию, но все это для него отнюдь не самоцель, а лишь средство для максимально добросовестного и всестороннего исследования истины, само существование которой (при всей несомненной трудности ее постижения) для него несомненно, что, очевидно, несовместимо с прославляемым Ю. М. Лотманом «царством относительности». Эту-то любовь к истине, абсолютно неприемлемую для носителей постмодернистской аксиологии, и не захотел увидеть в пушкинском творчестве Синявский-Терц, поскольку это острейшим образом противоречило его пропостмодернистским ментально-эстетическим устремлениям. Показательны в этом плане слова видного постмодернистского теоретика Жака Деррида, который в своей книге

«О грамматологии» (1967) подчеркивает: «…рациональность, которая управляет письмом в его расширенном и углубленном понимании, уже не исходит из логоса; она начинает работу деструкции (dбеstruction): не развал, но подрыв, де-конструкцию (dбе-construction) всех тех значений, источником которых был логос. В особенности это касается значения истины» ^[20]. Это «логоцентрическое» представление о том, что истина вообще существует, есть, по мысли Деррида, пережиток Средневековья, от которого прогрессивным, леволиберальным и постмодернистски мыслящим интеллектуалам следует держаться как можно дальше: истины нет и никогда не было, а есть только мнения, мнения, мнения… И этот лабиринт, составленный из бесчисленных, сложно переплетающихся и ни к чему не обязывающих мнений, ни в коем случае не должен вывести нас к чему-либо «логоцентрически»-определенному…