Сколько бы женщин ни появлялось потом в отцовском доме, он никогда не мог называть кого-то другого маминым именем. У неё было своё, неповторимое нежное имя: Ма-ма. Была темноволосая Юля с неизменно скорбным выражением лица; была тёплая, пахнущая пирожками Катя, была ещё какая-то невнятная блондинка, то ли Лида, то ли Лиля, был кто-то ещё… Только Мамы не было. Они изо всех сил улыбались. Они жалели: «Бедный мальчик, растёт без матери». Они покупали сладости, игрушки, рубашки на вырост, по выходным водили за ручку в зоопарк. А он равнодушно взрослел и очень скучал по Маме.
Антоша ничего не успел узнать о ней, но кое-что ему удалось выхватить из морщинистых лап времени. Пустой флакончик из-под французских духов, найденный за туалетным столиком, – мелочь, безделушка, пустячок, – стал неотъемлемой частью его жизни. Можно было смотреть сквозь него, и весь мир делался синим, стеклянным и удивительным. А внутри флакончика был свой мир, маленький, – и там, на самом дне этого крохотного мирка последней каплей духов застыла мамина молодость. Она пахла дождём и цветами, пахла яблоневым садом и скошенной травой, пахла мёдом, земляникой, лесными тропинками, большим старым домом, облаками над острой крышей, полуденным солнцем и горячим асфальтом…. Антоша хранил флакончик под подушкой, открывал редко и осторожно – боялся упустить мамин запах. Боялся отдать его назад, жадному глупому времени. Он представлял себя внутри прозрачных синих стен, в самой сердцевине запаха, и чувствовал, как мама держит его за руку.
2.
Женя возникла в начале апреля. В то утро Антон пришёл к отцу рано, когда тот ещё спал. Он открыл дверь своими ключами, поставил на кухне чайник и стал ждать. Через пару минут послышались шаги, дверь приоткрылась, и Антон увидел на пороге девушку – босую, заспанную, с короткой мальчишечьей стрижкой. На ней мешком висела знакомая отцовская рубашка. Антон подумал: «Новенькая», а девушка, ничуть не смущаясь, лучезарно улыбнулась:
– Доброе утро!
– Доброе.
– Ты, наверное, Антон?
– Да
– А я Женя…. Олег Юрьевич про тебя много рассказывал.
Эту фразу Антон слышал от каждой женщины, появлявшейся у них в доме. «Сейчас начнётся….» – подумал он. Подобные диалоги со стандартными вопросами и заранее заученными ответами ужасно злили его. Больше всего в папиных женщинах его раздражал их поддельный интерес и навязчивое желание нравиться.
– Не сомневаюсь, – равнодушно буркнул он.
– А ты взросло выглядишь…
– Угу. А вы бы, наверное, и не подумали, что мне всего девятнадцать?, – в его голосе звучала неприкрытая издёвка.
– Не подумала бы, – с добродушным смехом ответила Женя.
– А ещё, вам, наверное, кажется, что я совсем не похож на отца?
– Вот тут ты ошибаешься. Ещё как похож.
– И чем же?
– Такой же вспыльчивый, – весело сказала она.
Чайник закипел. Антон тоже. Щёки обожгла смесь злости, стыда и растерянности.
– Пожалуй, мне пора, – он резко встал и направился к двери.
– А как же Олег Юрьевич? Он хотел тебя увидеть…
– Передайте ему, что я зайду в другой раз.
– Ну что ж…. До встречи! Не обидишься, если я выпью твой чай?
***
Небо плевалось на асфальт грязным снегом. Даже сквозь стекло он чувствовал, как эти противные тёплые плевки, смешанные с землёй и песком, потихоньку просачиваются в его кровь. Антон вдруг как никогда остро ощутил потребность чистоты в городе. Весну, кажется, отменили – осталась только полупрозрачная водянистая кашица под подошвами ботинок. Это она, весна, не успев начаться, умерла под его ногами. А он затоптал, задушил, впечатал её в землю. Он и ещё несколько тысяч горожан. Город задыхался, давился машинами, заводами, бензинными разводами в лужах, свалками, выхлопными газами. Весне здесь было страшно, душно, скучно, в конце концов. Город исчерпал себя. Город протух. Город невозможно состарился, обесцветился, облез. Совсем как буфетчица.
Антон всё знал наперёд и наизусть – вокзальные часы остановились ещё двадцать лет назад, когда… Когда время ушло и больше не вернулось. Когда маму увезли в длинном чёрном шкафчике. Когда был тёмная горькая весна. Она тогда была в последний раз. А маленький Антоша не понимал, что происходит, но чувствовал, что-то нехорошее, зловещее и изо всех сил цеплялся за папин рукав, чтобы не упасть куда-то, откуда не возвращаются. Отец сажал его на колени, прижимал к себе и подолгу молчал. Только дышал тяжело. Антоша всё время хотел плакать и есть. Он до сих пор помнил блины с заветренными ломкими краями. Какие же они были в тот день безвкусные…
3.
От выпитой водки хотелось петь: громко, протяжно. Как будто вместе со звуком можно было вытащить из себя все занозы и все иглы. Вот только не спастись, не укрыться в городе, где каждый сантиметр асфальта кричит: «помнишь?». Он помнил. Слишком хорошо, слишком чётко.
Антон посмотрел в окно, криво усмехнулся своему раздвоенному отражению на стекле и заказал ещё стакан.
***
