Евгения, Женя, Женечка… Антон искал и придумывал поводы, чтобы лишний раз прийти к отцу и увидеть её бледные руки с мраморными прожилками, тонкий выразительный рот… Мальчишка, девятнадцатилетний пацан, папенькин сынок, затаив дыхание, смотрел на неё во все глаза и думать не смел о чём-то большем.
Всё лето они ездили на пикники, и это было невыносимо. Отец за рулём непринуждённо шутил, выпуская жидкий дым в приоткрытое окно. Женя смеялась. Антон, сидящий на заднем сиденье, молчал и делал вид, что погружён в свои мысли. Время от времени отец подмигивал и кидал в его сторону короткие замечания: «Ты гляди, какой серьёзный» или «О чём задумался, боец?». Антона передёргивало от каждой такой фразы, и он расплывчато улыбался в ответ: «Всё в порядке». Когда отец успокаивался и снова забывал о нём, он с ещё большим наслаждением впивался взглядом в Женин затылок. Изящный, аккуратно вылепленный, безупречный в своей простоте. А шея – беззащитная, тонкая, источающая свет … Антону хотелось отдать полжизни за то, чтобы просто припасть губами к этому нежному пульсирующему теплу.
Машина шла скоро и ровно. Женя с отцом переговаривались, совершенно неважно о чём. Он не слушал. Только смотрел, смотрел и старался всё в ней запомнить, до самой последней мелочи. Когда она поворачивалась в профиль, чтобы улыбнуться отцу, Антон замирал, изо всех сил пытаясь остаться незамеченным. Женя, кажется, ни о чём не догадывалась, продолжая всё так же торопливо и весело щебетать. И он мечтал о том, чтобы случилась пробка, или кончился бензин, или забарахлило что-нибудь – лишь бы продлить путь, чтобы подольше можно было запоминать, впитывать её. Но как назло, с машиной всё было отлично, а пробок в этом городе не существовало вовсе. Они неизменно подъезжали к дикому пляжу у грязной речушки, и нужно было выходить наружу, нужно было быть весёлым и не смотреть на неё голодными и несчастными детскими глазами. А по-другому он уже не умел, и приходилось старательно прятать взгляд, зарывать его в землю, тыкать в убогую окружающую среду. «Хорошо-то как!» – радостно выдыхал отец, оглядываясь по сторонам. Женя щурилась и закрывалась рукой от солнца. Антона слегка мутило, и он не понимал – то ли от непривычного свежего воздуха, то ли от неловкости. Он чувствовал себя идиотом в присутствии этих двоих. Но ещё б
– Хорошее.
– Какой-то ты бледный…
– Наверное, в машине укачало….
Отец возвращался – сияющий, помолодевший на природе. Антон мысленно благодарил его и за те полторы минуты отсутствия, и за скорое возвращение. Они ели фрукты, загорали, иногда пили вино. И каждый раз Антон невероятно уставал за эти три-четыре часа – они сжирали его беспощадно. Он ложился на подстилку, подставляя спину солнцу, прикрывал глаза и напряжённо думал о том, как же всё неправильно и сложно в его дурацкой душе. Он поворачивал голову в сторону и часто видел одну и ту же картину: отец приобнимает Женю и осторожно целует острое незагорелое плечо, а она улыбается в ответ. В такие моменты Антону хотелось резко вскочить, добежать до машины и рвануть по трассе куда глаза глядят. Он останавливал себя простым счётом. Обычно хватало до тридцати с чем-нибудь. После он делал глубокий вдох, сильно зажмуривался и представлял, что ничего этого не существует: ни машины, ни пляжа, ни, самое главное, Жени. Был только он один, посреди огромной бесшумной вселенной. И ничто не тревожило, и нигде не болело и не ныло. Он лежал лицом вниз, неподвижно, и мог лежать так долго-долго, пока над головой не раздавался бодрый голос отца: «Эй! Уснул что ли? А ну-ка поднимайся, уезжаем». И они действительно собирали вещи и шли к машине. Антон радовался тому, что всё закончилось. Кое-как он выдерживал дорогу назад, безучастно глядя в окно. Выходил из машины, прощался с отцом и Женей, весело хлопал дверью и быстрым шагом, не оглядываясь, шёл к обшарпанной пятиэтажке.
