Почему-то казалось, что и прохожие меня осуждают. Хотя, конечно, это было совсем не так. Молодую женщину в чёрном, с красными розами в руках, принимали за безутешную вдову и провожали сочувственными взглядами. Я двигалась плавно, как во сне, когда клала букет на могилу Бориса. Все виделось ирреальным, потусторонним. Очень хотелось очнуться от этого бреда и возвратиться туда, в февраль – но уже с новыми знаниями. Вернуться, чтобы предотвратить, предупредить, уберечь…
– Марианна, вас дядя зовёт. Они уже уезжают, – тихо сказал у меня за спиной Павел – водитель Вороновых.
– Он же нас час меня отпускал. – Я слышала Павла, будто сквозь вату. – А я всего минут десять стою…
– Полтора часа прошло. – Павел говорил шёпотом, словно боялся кого-то разбудить. Но, к сожалению, это было невозможно. – Пойдёмте. На поминки опоздаем…
– Да, конечно. – Я встряхнулась, поправила чёрную вуаль.
И заметила довольно внушительную группу зевак, которые уже всё поняли. Они возбуждённо шептались, показывали пальцами и даже пытались делать на фоне меня селфи. Камеры сверкали на палках, отчего зеваки походили на репортёров. На секунду я смешалась, но потом поняла, что стыдиться мне нечего. С гордо поднятой головой, вызывающе глядя на небольшую толпу, я проследовала к «Ауди-8». На этой машине в последний день зимы Павел вёз меня с Ленинградского вокзала…
Мы вернулись в Питер двадцать первого мая. На следующий день я поехала в клинику Отта, что на стрелке Васильевского острова. Направления на кое-какие обследования получила ещё до отъезда в столицу. Вчера у нас было ясно, но прохладно. Белые ночи уже вовсю мешали спать, и прикрепила к стеклопакету роллеты – рулонные шторы. Это не очень надёжно, зато практично и красиво. А на двадцатом этаже, когда окно выходит на север, просто незаменимо.
В Москве же грохотали грозы, и с неба обрушивались водопады. Во время одной из таких бурь на Рябиновой улице, где располагались оба кладбища, взорвался газовый баллон. На территорию стройки попала молния. Женя как раз проезжала мимо, и очень испугалась. Хорошо, что рядом был Павел, который сумел её успокоить. Но после этого дядина жена, похоже, совсем слетела с катушек. Она очень переживала, что папочке, привыкшему к тёплой постели, неуютно плавать в гробу на Кунцевском. Она бы согласилась на кремацию, но усопший хотел христианского погребения.
Юлия Дмитриевна начисто забросила все свои увлечения, в том числе и телевизор. Раньше они с мужем всё время смотрели «Пусть говорят» и «Вечерний Ургант». Любили и всякие шоу, вроде «Ледникового периода». Теперь же вдова вообще не может всё это видеть – сразу начинается истерика. У изнеженных дамочек всегда так – не привыкли к бедам и потерям. Все блага получали сию секунду. Главой семьи официально стал Всеволод – со всеми вытекающими последствиями.
А дяде было уже не до этого. Никак не кололся Никулин – даже у Круподёрова. Он то вообще молчал, то нёс полную ахинею. Требовалось или помещать его на психиатрическую экспертизу, то ли применять какой-то нестандартный приём. Командированный в Красноярск Богдан вернулся с любопытными сведениями. Дядя воспрянул духом и пообещал поставить меня в курс дела. Только надо проверить, сработает это или нет.
В субботу я опять отправилась в центр, на Университетскую набережную. Делать дома было нечего, и хотелось соприкоснуться с прекрасным. Вчерашние беседы с врачами меня порадовали. Беременность протекала нормально, и никаких отклонений не находили. С грудью, вроде, стало получше. Правда, всего пока три месяца, и ещё многое впереди.
Я остановилась, раздумывая, с какой станции метро лучше уезжать – с «Адмиралтейской» или со «Спортивной». И потому не сразу обратила внимание на женщину в белом голландском пыльнике, стоящую у парапета – рядом с двумя рыболовами.
Несмотря на то, что женщина отвернулась к воде, со спины показалась мне знакомой. Мы давно не виделись, она сильно изменилась. Но равно обознаться я не могла. На всякий случай, решила проверить. Быстро перешла на ту сторону, встала рядом. На мне были тёмные очки, и потому направление взгляда не могло смутить даму.
Она тоже была в очках-«бабочках». Потом неожиданно сняла их, и мы оказались лицом к лицу. Высокая, широкоплечая, чуть сутуловатая, гражданка стащила с парапета сумку, больше похожую на маленький рюкзак. Расстегнула её и, наморщив лоб, принялась что-то искать внутри. То замирала, глядя в одну точку, то снова принималась копаться в содержимом своей «Зары».
Похоже, мысли этой женщины скакали с пятого на десятое – то удаляясь, то возвращаясь. Они никак не могли устояться, и это было мучительно. Дама имела вполне респектабельный вид, но в душе её царил полный раздрай. Она будто хотела спрятаться за этой сумкой, отгородиться от всех.
