Новенькие и те признали в Женьке провидицу: она ведь и сама не прочь была подать себя соответствующим образом. После памятного пророчества от девятнадцатого октября её всё время спрашивали о ходе боевых действий. Она изо всех сил старалась объяснить, но как, если ты — не военный человек и сама не понимаешь, что видишь?! Лида придумала за ней записывать. Спустя два-три дня мы вместе с военными, наслушавшись сводок, — старались не пропустить ни одной! — перечитывали записи. Тогда из тарабарщины, которую Женька нагородила, проступали реалии прошедших дней. Она тогда, ещё в начале пути, и ранний мороз предсказала, и самое близкое расстояние до города, на котором фашистов остановят, и стала называть направления контрударов.
Случилось неизбежное: Николай Иванович услышал, о чём мы толкуем, и потребовал подробных разъяснений, после чего строго запретил продолжать эксперимент. Нам, операторам, он сразу ничего больше не сказал, а военным досталось.
Начальник сначала устроил «совещание», на котором говорил практически один.
Мы не слышали слов: так были расставлены ящики с имуществом, что внутренняя звукоизоляция получилась в нашей теплушке отменная. Это с улицы долетал каждый шорох, но из соседнего помещения — ничего. Слышали только голос Николая Ивановича, неожиданно резкий, и что фразы он рубит жёсткие, короткие. Скоро донеслась команда: «Разойтись!»
Но то была лишь первая и самая безобидная часть истории. Дальше началось наиболее неприятное для наших военных: товарищ Бродов вызывал их по одному и каждого песочил — тихо, но увесисто и долго.
Женька, хоть и напуганная, заявила:
— Пойду к Николаю Ивановичу. Пусть мне сразу достанется: это же я всех втянула в историю!
— Да. Ты втянула в историю целый отряд взрослых, сознательных командиров, — спокойно заметила Серафима. — Пойди сообщи об этом товарищу Бродову. Может, он развеселится.
Женя поджала губы и примолкла.
— А я придумала записывать. Мы все участвовали, — заявила Лида.
Полдня длилось «избиение» военных. Мы извелись, потому что ждали своей очереди «на ковёр».
Вот вроде бы затихли голоса в соседнем помещении, а нас всё не вызывают. Потом мы услышали твёрдые шаги и коллективно вздрогнули.
Войдя, Николай Иванович обвёл нас строгим, ледяным взглядом:
— Поняли свою ошибку? Возражения, вопросы есть?
Оставалось только последовательно: сначала — кивнуть и потом — отрицательно помотать головой.
— Впредь
Он резко развернулся и вышел.
То, что специально к Жене товарищ Бродов не обращался, все присутствующие сочли хорошим знаком, то есть не числит Николай Иванович за ней какой-то особой вины. Но Женя очень расстроилась, вбив себе в голову, что впала в особую немилость. Мы дружно уговаривали, что ей, в сущности, есть чем гордиться: её прогнозы так точны, что угрожают невольно вскрыть военную тайну! Однако Женю ничто не могло утешить.
Поразмыслив, я пришла к выводу, что в данном случае товарищ Бродов прав. Дар каждой из нас — это сила и оружие. Нужно пользоваться им осмотрительно, с учётом возможных последствий. А мы повели себя беспечно и безответственно. Причём все — в равной степени, Женя — не больше и не меньше других.
Похожие соображения пришли в голову и Лиде. Та сразу высказала их Женьке вслух, найдя мягкую, совсем не обидную форму. Катя её поддержала. Женька — как порох — могла всё же обидеться. Чудо: не обиделась! Но и не согласилась категорически:
— Что ж, что военная тайна? Все свои! Кому ещё доверять, как не своим?! Кто бы продал? Ну, скажите, кто?!
В общем, она и осталась такой «несогласной», при своём мнении. Но взяла себя в руки, дуться не стала, приложила усилия, чтобы вернуть себе доброе, спокойное расположение духа и не пропустить очередной сеанс «помощи фронту».
И всё же история на том не закончилась. Прошёл день или два — и разразилась гроза пострашнее. При первых её ударах я не присутствовала, так как дело происходило в «курилке».
Для операторов действовал полный запрет на курение и алкоголь. Военные же курили все, кроме товарища Бродова. Он этого не обсуждал, но мы-то видели: у него лёгкие не в порядке. Ничего опасного — что-то давным-давно зарубцевавшееся. Однако давало о себе знать: воздуха ему вечно не хватало. Потому он не разрешал военным курить на «мужской половине» — гнал в тамбур.
Девчонки часто ходили в тамбур «постоять» вместе с военными. Пококетничать, поглядеть через дверной проём на неведомые дали. Сима с Катей — иной раз стрельнуть папироску-другую: на них «операторский» запрет не распространялся.
На сей раз — в обеденный перерыв — в тамбуре собрались все курящие мужчины, а девчонки, кроме Жени, задержались: убирали со стола. У нас была полная свобода: хочешь — готовь, мой посуду, не хочешь — занимайся своими делами. Сознательности хватало, и слишком часто никто не сачковал. Женя ушла в «курилку» пообщаться с ребятами, получившими накануне выволочку, как она считала, «по её вине» и вообще «незаслуженно». Что ж, пусть убедится, что все живы-здоровы и никто не разжалован.
