На протяжении многих лет в Форде и Слотерфорде рождалось много младенцев, зачатых вне брака, и многие пары были вынуждены жениться в спешке – обычно это рассматривалось скорее как досадное обстоятельство, чем как настоящий позор. Но для Клемми все было по-другому, потому что сама
– Кто-то воспользовался ею. Разве ты ничего не собираешься делать, Уилл? – совершенно ясно разобрали они наконец слова матери.
Ответ Уильяма был слишком тихим, чтобы его разобрать. Джози взяла руку Клемми в свою и сжала ее. Даже Лиз выглядела обеспокоенной, почти разочарованной. Клемми хотела сказать им, что все в порядке, что она не волнуется и не боится. Илай должен придумать план, он уже составляет его и женится на ней, как только сможет. Все будет хорошо. Клемми уже любила ребенка почти так же сильно, как любила Илая, и в глубине души знала, что дитя, которое она так любит, не может принести беды.
– Мама все исправит, Клем, – сказала ей Мэри, совсем не убежденная в истинности своих слов.
«Нет ничего дурного, что следует исправлять», – хотела ответить Клемми, но не смогла.
Позже, когда Клемми собралась побродить по окрестностям, Лиз нахмурилась.
– Разве ей не следует оставаться дома? – сказала она всем, кто мог ее слышать.
– Пусть идет, если это доставит ей удовольствие. Недолго уж ей осталось разгуливать. Да и ничего хуже того, что с ней произошло, поди, не случится, разве не так? – проговорила Роуз.
Затем она покачала головой, опустила голову и закрыла лицо рукой.
Конечно же, сестры старались ее выследить. Они пробовали сделать это несколько раз, но не умели ходить по лесу тихо, а потому их попытки были обречены на провал. У них попросту не было необходимых навыков. Однажды Клемми привела их на крутой склон, к карьеру, и там проскользнула в скрытую щель, где отсиживалась, пока они не сдались. Она улыбнулась, услышав, как Мэри и Лиз тяжело дышат, запыхавшись от лазания по скалам.
– Она не могла просто исчезнуть, черт бы ее побрал, – сказала Лиз, оглядываясь вокруг, после чего сердито прокричала: – Клемми Мэтлок! Ты нам всем уже поперек горла стоишь!
В другой раз ее попыталась преследовать Роуз, но мать ходила с еще бóльшим шумом, нежели сестры, и уйти от нее было столь же легко. Клемми всегда заботилась о безопасности, прежде чем направиться на встречу с Илаем. Когда она наконец дала ему понять, что у них будет ребенок, он был ошарашен. Его челюсть комично отвисла, глаза остекленели, и он выглядел настолько смущенным, что Клемми восторженно рассмеялась. Она не сомневалась, что Илай будет счастлив, когда мысль стать отцом поселится и укоренится в нем. Она была права: он яростно сжал ее, дыша так, словно пробежал целую милю, и глаза его загорелись от дикого всплеска радости. Затем юноша внезапно отпустил ее.
– Теперь с тобой надо обращаться бережно, не так ли, моя Клем? – проговорил он. – Хотя не знаю, как у меня это получится.
Он обнял ее за талию, которая казалась еще тоньше теперь, когда бедра раздались и грудь увеличилась. Клемми покачала головой, улыбаясь. Она не воспринимала себя как хрупкую и ранимую. Она ощущала себя сильной, живой, полной энергии. Она чувствовала, что сможет защитить ребенка от всего на свете. Он был таким крошечным – Клемми еще не замечала его движений, и живот выглядел не более округлым, чем раньше. Но она знала: именно ее дитя было источником этого всплеска жизненной силы. Ребенок присвоил ее тело и готовил Клемми к тому, чтобы растить и защищать его, и она была этим совершенно довольна. Илай покрыл поцелуями все ее лицо, а затем взял голову любимой в руки и пристально посмотрел ей в глаза.
– Я не буду похож на своего отца, Клемми, – пообещал Илай. – Клянусь жизнью. Наше дитя никогда не почувствует тяжести моей руки, и я стану хорошо обращаться с вами обоими. Я сниму комнату и найду работу. Нас ждет хорошая жизнь, всех троих. Клянусь тебе. – (Клемми хотела сказать, что знает это и верит ему, но вместо слов лишь кивнула.) – Пока сохрани все в тайне, ведь нам устроят ад, если узнают… Если узнают, что отец я, – сказал он, и Клемми просияла, радуясь тому взаимопониманию между ними, благодаря которому Илай иногда забывал, что она никому ничего не может рассказать.
