Теперь он был уверен в том, что «дверью» является большой круглый камень в оружейном зале дома его деда в Вирджинии. Наконец-то у него появилось объяснение тому, что он осознавал с самого детства. Мечи всегда помещали в паноплий горизонтально и никогда перпендикулярно камню, хотя он прекрасно помнил, что там был слот, остававшийся пустым. Нужно будет поместить ключ, составленный из мечей, в это отверстие. Вероятно, именно на это и намекал пронзенный мечом земной шар, оказавшийся впоследствии логотипом Интерпола. Теперь он понимал, что этот рисунок был чем-то вроде карты или инструкции. Неужели все настолько просто?
Как только два меча соединились, в верхней части Тизоны что-то щелкнуло. В тот момент Чарльз был слишком занят, проверяя, насколько хорошо соединились мечи, поэтому не обратил внимания на этот звук. Когда он разъединил их, намереваясь вернуть каждый в свои ножны, то чуть не выронил толедский клинок и только тогда увидел открывшийся тайник. Внутри оказался пожелтевший от времени листок бумаги. Профессор поспешно развернул его. На сей раз не было шифров и кодов. Текст был написан на чистом английском языке обычными буквами. Чарльз прочел:
Пройдешь под главными вратами,
Но лишь когда солнце впервые покажет свой лик.
Дождись, когда небо окрасит заря,
Ибо в другой час это будет фатально.
В самый длинный день в году, в этот день,
Когда гильдии встанут под двенадцатью вратами,
Под зодиаком произнеси нужное слово.
Тебя ждут сто восемьдесят некогда могущественных башен.
— Вы отправили посылку? — спросил сэр Уинстон, переступив порог.
— Да. Вам понадобится что-то еще? — уточнил дворецкий.
— Нет, благодарю вас. Не ждите меня. Спокойной ночи.
Отпустив дворецкого, сэр Уинстон подошел к книжному шкафу, вынул книгу и улегся на диван. Вскоре он задремал с книгой в руках. А когда проснулся, ощутил холод. Придя в себя, он потянулся за вязаным пледом, который сбросил во сне. Холод стал пронизывающим, свет замерцал и погас совсем. Дом погрузился во тьму. Затем раздались шаги: кто-то двигался, приволакивая ногу, пока не остановился неподалеку. Старик прекрасно знал, кто находится в комнате; он надменно рассмеялся.
— Ты опоздал, — заметил сэр Уинстон. — На этот раз тебе конец.
Когда свет загорелся вновь, сэр Уинстон Дрейпер лежал неподвижно, глядя в потолок; на лице его сияла улыбка. А лужа крови под диваном все растекалась и растекалась.
Чарльз был благодарен сэру Уинстону за билет первого класса, оценил он и качество виски, который ему подали на борту. Если не сравнивать его с тем, что Чарльз пил вчера, виски был превосходным, по крайней мере, по его меркам. Как бы там ни было, он вытянул ноги и решил промотать перед внутренним взором минувший день, как поступал всегда, думая о чем-то приятном перед сном. Он перепробовал все то, что обычно помогало, но сон не шел. Поворочавшись с боку на бок в течение часа, он решил посмотреть фильм. В нем люди перепрыгивали из одного вертолета в другой, монстры сражались друг с другом, меняя форму, — все это ему не понравилось, поэтому в конце концов он сдался и взял в руки коричневую папку.
Она открылась на вчерашней записке. Стихотворение казалось ему знакомым. Чарльз хотел было поискать его в интернете, но потом пролистал папку и еще раз взглянул на эти постоянно повторяющиеся цифры: 12, 24 и 180. Вынул лист с изображением города будущего. Перечитал стихотворение и вспомнил: «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо, литературный памятник эпохи Возрождения, точнее, первая строфа явно оттуда. Вторую, по всей вероятности, добавили позднее, или это был апокриф. Он вспомнил, как читал курс лекций в Болонском университете, где все ужасно гордились тем, что в нем учился Тассо. Этот фрагмент из поэмы рассказывал об инициации.
— Какой же я дурак, — сказал он себе. — Это же изображение Болоньи, города ста восьмидесяти башен, а вовсе не города будущего.
В Средние века этот город слыл чудом света, славился своей архитектурой. Считалось, что в период между девятым и двенадцатым столетиями в городе было возведено не менее ста восьмидесяти башен. Ни один историк не мог объяснить, почему знать и зажиточные граждане Болоньи были настолько одержимы ими. Некоторые предполагали, что башни строились в стратегических целях, для защиты, другие видели в них символы власти. Психоаналитики предполагают, что так выражалась некая фрустрация: те, кто строил их, были просто-напросто импотентами. Сейчас башен осталось всего двадцать четыре, и самые высокие из них, башни Азинелли и Гаризенда, стали символами города.
В самый длинный день в году, в этот день
Когда гильдии встанут под двенадцатью вратами,
Под зодиаком произнеси нужное слово.
Тебя ждут сто восемьдесят некогда могущественных башен.
