Тренировал его, точно так же, как Девок много лет назад. Это не составило труда, он должен был только усвоить, что определенные вещи в нем уже заложены, нужно вытащить их на поверхность.
«В этом твой талант», – твердил Клементе.
Иногда Маркус не хотел быть таким, каким был. Иногда он хотел быть как все. Но достаточно было взглянуть в зеркало, чтобы понять, насколько это неосуществимо, поэтому Маркус избегал зеркал. Шрам служил роковым напоминанием. Тот, кто пытался убить его, оставил этот сувенир на виске, ведь смерть – единственная вещь, о которой забыть невозможно. Каждый раз, глядя на жертву, Маркус осознавал, что сам побывал в таком положении. Он чувствовал, что подобен мертвым, обречен на то же одиночество.
Проститутка, выловленная из бассейна, была вроде зеркала, а зеркал Маркус пытался избегать.
Сцена сразу привела на память картину Караваджо «Смерть Пречистой Девы». Богоматерь на картине изображена бездыханной, ложе, на котором простерлось Ее тело, напоминает стол в морге. Вокруг Нее – ни религиозных символов, ни мистической ауры. В отличие от изображений, где Она обычно представала созданием то ли небесным, то ли земным, здесь Мария – мертвое тело, покинутое, бескровное, с раздутым животом. Говорили, будто художника вдохновил труп проститутки, выловленный из реки, поэтому заказчики отвергли картину.
Караваджо брал сцену повседневного ужаса и придавал ей священный смысл. Заставляя персонажей играть другие роли, превращал их в святых или в умирающих Дев.
Впервые приведя Маркуса в церковь Сан-Луиджи деи Франчези, Клементе велел ему вглядеться в «Мученичество святого Матфея». Потом предложил лишить эти фигуры какой бы то ни было сакральности, смотреть на них как на обычных людей, замешанных в преступлении.
– Что ты теперь видишь? – спросил Клементе.
– Убийство, – ответил Маркус.
То был первый урок. Тренировка для таких, как он, всегда начиналась с этой картины.
– Собаки не различают цветов, – заявил его новый учитель. – Зато мы их видим слишком много. Убери лишние, оставь только белый и черный. Добро и зло.
Но очень скоро Маркус понял, что он в состоянии видеть и другие оттенки. Тона, которые ни собакам, ни людям не дано воспринять. Вот в чем заключался его настоящий талант.
При этом воспоминании его внезапно охватила тоска. По чему он томился, Маркус и сам не знал. Но порой накатывали странные ощущения, без всякой причины.
Было поздно, но домой идти не хотелось. Не хотелось засыпать, чтобы снова столкнуться со сновидением, которое его возвращало назад, в Прагу, к тому моменту, когда его убили.
Потому что я умираю каждую ночь, сказал он себе.
Ему хотелось оставаться здесь, в этой церкви, которая стала его тайным прибежищем. Он часто возвращался сюда.
В тот вечер он там был не один. Кучка людей вместе с ним дожидалась, пока прекратится дождь. Только что закончился скрипичный концерт, но священники и сторожа не решались выставить на улицу немногочисленных слушателей, которые еще не разошлись. И музыканты взялись играть для них новые мелодии, помимо ожиданий продлевая приятный вечер. За стенами бушевала буря, но музыка противостояла громам, вселяя радость в сердца.
Маркус стоял в сторонке, как всегда. В Сан-Луиджи деи Франчези его особенно привлекал шедевр Караваджо.
Но, именно наслаждаясь этим прозрением, Маркус непроизвольно чуть скосил глаза налево.
Молодая женщина, насквозь промокшая, из глубины нефа наблюдала за ним.
В этот миг что-то в нем оборвалось. Кто-то впервые посягал на его анонимность, невидимость.
Маркус отвел глаза и поспешил к ризнице. Девушка двинулась следом. Он должен был от нее оторваться. Вспомнил, что с этой стороны есть другой выход. Ускорил шаг, но все-таки слышал, как скрипят по мрамору туфли на резиновой подошве: она продолжала преследование. Гром грянул прямо над его головой, заглушая прочие звуки. Чего может хотеть от него эта женщина? Маркус вошел в вестибюль, примыкающий к задней части церкви, увидел впереди дверь. Ринулся к ней, открыл, почти облачился в саван дождя, когда она заговорила.
– Стой.
Никаких криков. Наоборот, ровный, холодный тон.
Маркус остановился.
– Теперь повернись.
Он повиновался. Темноту рассеивал только слабый свет уличных фонарей, ближний находился у самого порога. Но этого мерцания было достаточно, чтобы различить пистолет в руке женщины.
– Ты меня знаешь? Знаешь, кто я такая?
Маркус задумался, перед тем как ответить.
– Нет.
– А моего мужа ты знал? – В ее словах не ощущалось гнева. – Это ты его убил? – В голосе прозвучало отчаяние. – Если ты что-то знаешь, говори. Иначе, клянусь, я убью тебя. – Она говорила искренне.
Маркус молчал. Стоял неподвижно, опустив руки. Глядел ей в глаза, но не испытывал страха. Скорее, сострадал.
